Кино и православная психология

Может ли зарубежное кино быть чем-то полезным в постижении православной психологии?

 

На первый взгляд – нет, да и на второй тоже.

Однако, если присмотреться повнимательнее, то в шедеврах мировой кинематографии мы можем увидеть, как их создатели мастерски пытались показать внутренний мир человека, невыносимость его бытия на фоне всепоглощающей греховной действительности. Каждый фильм по-своему уникален. Также как и вопрос, который ставит режиссер своему зрителю.

Настоящий художник никогда не дает однозначный ответ на свой вопрос, а заставляет человека, который смотрит его творение, окунуться в его атмосферу и начать размышлять над ситуацией, поступками героев и приходить к причинам их действий.

М. Антониони на съемках фильма

Очень часто в фильмах поднимается вопрос о бездуховности, о внутренней пустоте человека. С православной точки зрения там, где нет веры в Бога, там всегда образуется пустота, которая в итоге заполняется отнюдь не ангелами, а противоположными их сущностями.

В моей рубрике о фильмографии, я отнюдь не желаю вести подробный разбор фильмов с православной точки зрения, так это больше подходит для дискуссионных залов. Я намереваюсь обратить ваше внимание на некоторые проблемы, которые выносит на широкий экран кино-художник. И очень хочу, чтобы вы тоже нашли время для просмотра и размышления над фильмами, как и я.

Сразу оговорюсь, что многие из фильмов могут быть сложными для просмотра с первого раза. Почему? Потому что интеллектуальные кино-шедевры создаются не для широкой публики.  Что касается меня, то, не умаляя достоинств кино жанра “хлеба и зрелищ”, я предпочитаю психологическое кино. Хотя зрелищное кино бывает и неплохое, если за него берутся профессионалы.

Итак, наберитесь терпения, чтобы следовать за режиссерским повествованием и ответить на вопросы, которые он поставил. И тем самым постараться изменить свою жизнь, ибо гениальные авторы задают простые вопросы, ответы на которые также просты, но воплощение их в жизнь чрезвычайно  сложно.  Хотя есть и исключения. Такие фильмы, как “Римские каникулы” смотрятся легко, правда, в его конце со слезой. Итак, произношу бессмертное, булгаковское:  “За мной,  читатель,  за мной!”

Таким образом, подводя итоги сказанному, скажу, что целью просмотра каждого из фильмов в этой рубрике является осознание молитвы Ерема Сирина:

«Господи и Владыко живота моего,

дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.

Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения

и не осуждати брата моего,

яко благословен еси во веки веков. Аминь».

Продолжение следует.

Зависти смертоносное жало. Часть 5.

Протоиерей Евгений Попов (1824–29.05.1888)

Нравственное богословие для мирян

О нравственном настроении чувствований

Продолжение рассуждения о зависти со страницы

Неразвитие в себе чистых природных чувств: истины, изящного, стыда и особенно религиозных, чем приобретается чистота и доброта сердца

«Сердце чисто созижди во мне Боже» (Пс.50,12). Сердце наше есть способность чувствовать, и как бы это средина души нашей. К нему сходится вся духовная деятельность наша.

Христиански чистое сердце, это как чистый, светлый ручей воды, в котором можно видеть и самое дно; это-чистое, светлое небо, на котором нет ни одного облачка.

Впрочем, и эти подобия еще слабы. Чистое сердце человека- такая краса, что всякая другая красота или изящество в природе будут ниже его. Первый для нас пример этой чистоты, без сомнения, есть богочеловеческое сердце Иисуса Христа: «яко кроток есмь и смирен сердцем», сказал о себе Господь (Мф.11,29).

Из Апостолов в особенности была чистая, невинная душа Иоанна Богослова. Святые угодники над чистотой сердца трудились целую жизнь, но за то и обладали ей.

(Некоторые из них доходили даже до младенческого простосердечия; так святой Сисой спросил однажды своего ученика: «что же сегодня я ел или нет?» Но не то это значит, будто святые доходили до забывчивости или до слабости ума. Нет!

Они были младенцами без младенческих недостатков, – младенцами только сердцем, а не умом. Сердце свое они постоянно обращали к Богу, и потому забывали иногда о своих житейских потребностях).

Мы, конечно, не можем похвалиться чистотою своего сердца. А что, с противной стороны, составляет его нечистоту, то в нас есть. Обратимся к евангелию и посмотрим, как об этом предмете говорится там.

«От сердца бо исходит помышления злая, убийства, прелюбодеяния» (Мф.15,19) и т. д. «Исходят», т. е. переходят в дела. Но если же «не исходяь», если почему-либо не обнаруживаются в греховных делах? Что же тогда?

В таком случае злые помыслы остаются в одном сердце: выходит только скверна духа, а и не плоти вместе с тем. Худо первое, т.е. переход нечистых помыслов в самые дела: но нет ничего хорошего и в последнем или в осквернении помыслами сердца.

В первом случае помыслы сквернят уже всего человека, т. е. и душу его и тело и внешние члены. А во втором все зло задерживается в одном сердце. Примеры или виды этой нечистоты здесь мы не будем приводить: они были рассмотрены нами, когда мы говорили о тайных недоброжелательствах ближнему и т. д.. Поставим теперь вопрос: как же можем мы достигать сердечной чистоты?

Для этого, например мы должны правильно развивать в себе «чувство истины», которое врождено нам, или воспитывать в себе любовь к истине.

Ум наш принимаете истину, а сердце должно воспринимать или усвоять ее.

Это значит «глаголяй истину в сердце своем» (Пс.14.1) как напротив есть люди, которые хоть об истине и размышляют, хоть истину по какой-либо своей обязанности и цели защищают, но в сердце свое ее не проводят: мало того-«любве истины» совсем «не прияша», «благоволят» же только к неправде (Сол.2,10), и в этом-то случае для своих личных видов готовы на время помириться с самым несомненным врагом своим, готовы ужиться, как бы с самим врагом-дьяволом, если б на каком-либо пункте жизни явился им этот враг.

Не совсем то состояние человека, когда, чувство истины в его сердце глубоко вкоренилось. Тогда выходит человек с убеждением, а не такой, который не имеет никаких убеждений или же действует на каждом шагу противно своим убеждениям; тогда видим человека прямодушного, а не двоедушного (Иак.4,8).

Должны мы правильно развивать в себе естественное «чувство красоты», или чувство к прекрасному, высокому, вкус.

Что же содействует развитию в нас этого чувства? Например «любовь к природе», частая бытность в объятиях природы, или на открытом воздухе, охота любоваться на цветы, поля, леса, горы, звезды, небо и на царство животных.

Пример такой любви показал нам Христос-Спаситель. Как известно, Господь чаще всего говорил проповеди к народу в полях и пустынях, молился на горах, во время сорокодневного поста жил со зверями.

Все святые (исключая тех, которые избирали себе особенный подвиг затворничества или пещерной жизни) также любили природу: для них самым приятным отдыхом и наслаждением были сады, огороды, прогулка или сиденье в лесу, особенно при закате солнца.

Вспомним, куда же в начале был помещен для жизни первый человек?  Среди природы под открытым небом. Наши дома, спальни и кабинеты, это уже жизнь искусственная, а не первобытная.

Оттого-то чем более человек привязывается к комнатам и чем менее дышит и смотрит на природу, имя возможность и дышать и смотреть на нее: тем дальше уклоняется от патриархальной простоты жизни, тем менее способен чувствовать изящное, прекрасное.

(Между прочим при взгляде на царство бессловесных хорошо останавливаться особенным вниманием на тех, которые самым наружным видом или характером внушают нам чувство красоты и чистоты; это, например, голубь, который и красив и до того любит чистоту, что тотчас оставляет ту местность, где заводится нечистота; это пчела, которая не терпит смрадного дыма, ведет чудный порядок в своем улье, собирает плод с благоуханных цветов).

Да; любовь к природе, развивая в сердце человека чувство прекрасного, имеет очень важное влияние на мягкость его сердца, на чистоту его ощущений, особенно тогда, как сердцем усвоена христианская истина.

(Иные из крестьян, постоянно обращаясь в природе, однако ж остаются грубыми: но это оттого, что в них нет развития истинных знаний).

Вот дети отличаются чистотой сердца. И смотрите, что же особенно занимает их, если вывести их из ком например, в поле летом? Цветы и цветы, к которым они так и припадают.

Затем, развитию в сердце чувства к благородному и высокому содействуют «картины-живопись». Кому доступно или самое занятие живописью или только приобретение изящных картин или одно рассматривание их: тот и может питать в себе любовь к живописи с таким именно убеждением, что, любуясь на картины, он тем облагораживает, возвышает в себе душу.

В православном христианине, хоть бы он по состоянию и был бедный, могут всегда развивать истинный вкус: иконы в церкви, стенная живопись, рисунки иконостаса, обиходность во всем храме.

Прекрасно облагораживает, смягчает и возвышает чувства «пение»: «поюще в сердцах ваших» (Еф.5,19), сказано прямо, т. е. поет как бы не грудь, а самое сердце.

В особенности возвышенно действует на чувства пение духовное, а из духовного коренное-церковное, или то, которое, как поминок, оставили нам святые песнопевцы. (Таковы песнопения великопостные, например: «се жених грядет; да молчит всякая тварь…», а из праздничных на Рождество Христово протяженное: «Два днесь», на Сретение-ярмосы канона и друг. Как же все эти ноты при самой простоте своей умиляют душу!) И так вот для христианина «изящные» предметы по своему содержанию и силе!

Театры, же, балаганы и подобные наслаждения, хоть так же могут развивать вкус, но только такой, который не будет годен для будущей жизни.

Надобно помнить, что вкус для вечности здесь же развивается нами. По вкусу сердца Господь Бог и там назначит каждому, кто достоин, награду или одну из обителей, которых у Него много (Ин.14,2).

Есть самое благородное чувство в природе человека. Это «стыд», в котором видим какое-то сжатие сердца. Сердце сжимается от страха встретить бесчестие или позор, иной раз только за чужую вину, а не за свою.

Наружно стыд проявляется краскою в лице, или румянцем. Сердце и румянец здесь дружественны. Сердце, так сказать, командирует от себя часть крови к лицу, не для того, чтоб самому остаться пустым, но чтоб заслонить человека от постыдных речей и действий, чужих или его собственных.

Истинный стыд в том состоит, чтобы чувствовать смущение, когда что-либо говорится или делается противное совести и закону Божию.

Особенно ощущаем мы в себе это чувство во время своей наготы. Так оно обнаружилось и в начале, в раю. Святые Божии «восстановляли в себе все чистые свойства природы»: так и относительно стыда они достигли особенной чуткости; например, они обнаруживали в себе телесный стыд в высшей степени.

(Так, они стыдились своей обнаженности не только пред людьми, но и пред неодушевленною природою, например, пред светящим солнцем, и не только пред земною тварью, но и пред небесною, например пред ангелами, которые иногда сопровождали их в дороге и при которых они должны были раскрыться, чтоб переплыть через речку. Они довольны были, когда на берегу встречали лодку, потому что таким образом не имели нужды обнажаться для сплава через реку. Но и когда должны были переплывать, то уходили один от другого на дальнее расстояние, что б не видеть взаимной наготы. Вообще кроме сильной болезни или крайней нужде святые не обнажались! (жит. Ант. вел., Пах., Амм. и друг.). Какое же это неподдельное, нужное и чистое чувство стыда!)

Чувство стыда, хоть явилось в человеке после греха и как следствие самого греха, есть чувство благодетельное. Оно для нас охрана от худых слов и действий: только бы мы не понимали его ложно, или не доходили бы в иных случаях до ложной стыдливости.

Чем же развивается и поддерживается в нас это чувство? Развитие или избыток стыда в нас зависит в особенности от строгого нравственного воспитания. Но если кому не дано такого воспитания, тот должен или довоспитывать себя или перевоспитывать (как впрочем и во всяком случае или для каждого человека требуется то или другое).

Относительно же стыда воспитание требуется простое. Нужно только не подавлять в себе этого чувства, опасно доходить до таких поступков, которые подвергают нас стыду пред всеми или многими, равно как следует щадить и других от публичного стыда.

(Один расстроился в своем поведении: однако ж не до того, чтоб потерять совсем, стыд. Он нарушал седьмую заповедь. Все окружающие его замечали, что к нему приходит для постыдной цели женщина. Решились остыдить его публично. Пришли к нему в комнату, чтоб застать у него постороннее женское лицо. Он успел однако, скрыть это совиновное лицо под большой кадкой, поставив кадку вверх дном. Но один из тех, которые пришли так остыдить его (впрочем, с целью же остановить его), был святой по жизни и прозорливый. Чтоб избавить его от публичного пристыжения, этот святой человек сел на ту кадку и просидел на кадке до тех пор, пока пришедшие не осмотрели комнаты и не ушли все обратно. Таким образом, виновный не понес публичного стыда, хотя уже и заслуживал его, и это пощадение послужило к его исправлению).

Потому что понести заслуженно хоть немного раз общенародный стыд-значит, уже быть близким к тому, чтоб совсем подавить в себе чувство стыда.

Нужно избегать близкого или частого обращения с такими людьми, которые отличаются бесстыдством (жалкое отличие!) Но если прекрасно стыдиться людей, то тем еще более нужно хранить стыд пред Самим Господом Богом.

Когда же можем мы чувствовать стыд пред Богом? Когда сознаем свои грехи или только бываем застигнуты какими-либо печалями, которые большею частью происходят также от грехов.

Приметьте за собой: если вы останетесь в уединении и будете изливать пред Богом свою душу в скорбных чувствах и молитве, рука ваша как-то сама по себе поднимается, чтоб прикрыть лицо. Тогда оправдываются слова: «стыд лица моего покры мя» (Пс.43,16).

Затем, мы должны развивать и поддерживать в себе чувства прямо благочестивые или, так называемые, «религиозные». Более всего в нас может развивать эти чувства сознание вездеприсутствия Божия, или живое представление, что нет ни на шаг такого места или пространства, где бы ни находился Господь Бог, и нет такого мгновения в нашей жизни, когда бы Он не слышал или не видел нас.

Такое сознание носил в себе Иосиф целомудренный, и сколь же это была чистая, невинная душа! Без сомнения, на развитие религиозных чувств благодетельно действуют: церковные службы, бытность у святых мощей, хранение от мощей покровцов, домашние всенощные молитвословия, принятие у себя достойных своего звания священников и монахов или бытность у тех и других.

Чем чаще христианин окружает себя этими священными предметами и лицами, тем более воспринимает религиозных впечатлений на свое сердце. Отсюда возникаете в нем дух молитвенный. Отсюда бывают частые воздыхания его к Богу и образуется в нем привычка «шептать молитвы», особенно так под старость лет.

«Шептанием молитв» мы называем здесь привычное произнесение какой-либо краткой молитвы, например «Боже мой; Господи помилуй; Боже, милостив буди мне грешнику» или: «ими же веси судьбами, спаси мя»,– произнесете при каждом случае более действующем на чувства, например при горьком каком-либо воспоминании, во время боли какой, при громе и т. под.

Очевидно, религиозные чувствования должны обнаруживаться и в делах, приносить свой плод в самой жизни. Однако ж дерево приятно уже и тогда, как цветет, или прежде своего плода: так и религиозные чувствования-прекраснейший цвет души нашей.

Сделаем общее суждение о чистоте и доброте сердца. Это состояние высокое и трудно-достигаемое. Скорее же можно достигнуть чистоты ума, чем чистоты сердца.

Но за то это состояние более постоянное, между тем как ум способен изменяться и колебаться. За то оно более благодетельно для всей жизни человека. Оно ступень к ангельской природе и на том свете удостоится самой высшей награды: «блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят», сказано (Мф.5,8).

Без содействия благодати Божией невозможно достигнуть этой чистоты и доброты сердца. Когда святой Давид произнес молитву о чистоте своего сердца, то затем сказал: «и Духа святаго не отыми от мене», т.е выразил надежду быть чистым по сердцу только благодатию Духа.

О, благочестивый христианин! если ты хочешь истинно любить самого себя, то полюби чистоту своего сердца и развивай его в доброте.

Чистота и доброта сердца мало помалу, сделаются твоим достоянием, если ты для них будешь употреблять средства, т. е. если будешь развивать в себе природные чувства истины, красоты и стыда, особенно же христианские религиозные чувствования (что было предметом настоящей нашей главы).

Тогда ни грубый или черный какой-либо труд, ни постоянные умственные занятия, ни строгоподвижническая жизнь, ни разочарование в людях; так как люди часто за доверие платят изменою и за доброжелательство кознями, – ничто не иссушит до самой старости твоего сердца. Сердце твое навсегда останется мягким, сострадательным и сочувственным ко всему чистому, возвышенному и святому.

И ты храни веру в этого (идеального) человека, как святыню. А главное: старайся прежде быть им сам!

Зависти смертоносное жало. Часть 4.

Протоиерей Евгений Попов (1824–29.05.1888)

Нравственное богословие для мирян

О нравственном настроении чувствований

Продолжение рассуждения о зависти со страницы

Всегдашнее недовольство своим состоянием

«Навыкох (научился), в них от есм (что есть), доволен бытии» (Фил.4,11). Вопрос о недовольствии своим жребмем и остается рассмотреть в заключение всех служений о зависти; потому что сделаться довольным своею судьбою, значит перестать быть завистливыми.

Недовольство здесь разумеется вообще своею судьбою, а не в частности теми и иными неудобствами своего положения, тем более скорбями, которые в известное время терпим: нельзя же не желать предотвратить неудобства своего положения или не чувствовать своей скорби.

Недовольство своею участью-это и общая болезнь. Весь род человеческий ничем не доволен. Например, если возьмем во внимание возрасты жизни, то увидим, что дети желают скорей быть взрослыми, молодые хотят казаться старыми, а старые остаются недовольны сединами, скрывают свои годы и с чувством недовольства спрашивают: «где же наша молодость»? Бездетный недоволен тем, что у него нет детей, а имеющий детей скучает, что обременен семейством.

Каждый свое лишь горе считает слишком тяжелым. А есть такие, которые обладают по-видимому всеми дарами счастья, между тем жалуются на свою участь.

Притом, недовольство своим жребием не считают грехом. Где же причины его? – Нам всегда кажется лучшим то положение, в котором находятся другие, и мы думаем, что были бы более счастливы и довольны в положении других.

Но это пристрастные сравнения себя с другими. Мы смотрим на одну только сторону жизни известного человека, которая ближе к нам,-на его успехи и преимущества: но не видим его внутренней жизни, которая может быть полна разных тревог, не обращаем еще внимания на то, были ли бы достаточны наши силы и способности для того звания или состояния, в каком находится ближний наш.

При этом мы допускаем новую ошибку: непременно сравниваем себя с теми, которые ушли вперед нас по внешнему благосостоянию, или более нас счастливы.

Нет, если б мы отбросив частности, внимательнее всмотрелись в свою жизнь, то увидели бы в ней много таких удобств и преимуществ, которых лишены другие, увидели бы много таких лиц, которых положение в сравнении с нашим, так сказать, еще обиженное.

Затем, мы сами готовим себе несытую трапезу. Как же? Так, что если ожидаем себе какого-либо успеха или счастья, то ожидаем всегда в большей мере, чем следовало бы ожидать после здравого размышления и поверки с делом.

Отсюда происходят обманутая надежды, отсюда равнодушно мы относимся и к тому немногому, которое из многого выполняется по нашему желанию.

Мы досадуем на свои неуспехи, а того и не сообразим, что ожидания наши были излишни и может быть неисполнимы.

Кроме того, мы бы должны измерять свои желания не одним сердцем, которого желания (житейские) могут быть беспредельными, а таким взглядом на себя: заслужили ли мы у Бога, чего ожидаем?

Если б мы сами по себе менее удостоивали себя за свои заслуга и способности, то и примирились бы со всякою долею в своей жизни. – Как же после всего этого нам утвердить себя в таком состоянии, чтоб всегда оставаться довольными своим жребием?

Нужно сравнивать себя по дарам счастья более с теми, которые на сей раз остаются позади нас, а не с особенными счастливцами.

Нужно поставить себе правилом: ожидать в будущем не больше, чем позволяет предмет ожиданий, и даже менее, чтоб с большею ценою принять полученное сверх ожидания.

Нужно положить себе цель в жизни, и цель правильную. Предположенная цель в жизни будет сводить к единству наши мысли и желания; она будет занимать нас после пробуждения утром и до вечернего сна; она будет постоянно возбуждать наши силы к деятельности.

Эти цели, правда, и есть у многих, например, у художника его художество, у купца- торговля. Но в том-то опять беда наша, что большею частью цели жизни у нас неверны, что время их изменяет; например, художник почему-либо больше не может заниматься своим художеством, равно как и купец, потерявший капитал, торговлей: в таком случае эти люди начинают скучать, остаются недовольны своим жребием.

И так какая же верная и неизменная цель в жизни каждого человека? Это вообще труд для Бога, для спасения души: какими путями каждому достигать этой самой цели, нужно усматривать из обстоятельств своей жизни, из более постоянного положения своего. Тогда цель будет одна, за то и жизнь будет целостна.

О, христианин! и справедливость дела того требует и собственный твой покой состоят в том, чтобы тебе оставаться довольным своею судьбою. Не будь же, как говорится, «вечно недоволен» и неспокоен. Лучше держись мудрого, христианского правила-быть всем довольным!

Продолжение следует

Зависти смертоносное жало. Часть 3.

Протоиерей Евгений Попов (1824–29.05.1888)

Нравственное богословие для мирян

О нравственном настроении чувствований

Продолжение рассуждения о зависти со страницы

Зависть по отношению к некоторым дарам духовным

«Ведяще бо, яко зависти ради предаша Его (Мф.27,18) (Иисуса Христа). Как гордость бывает духовная, так точно и зависть. В чем состоит духовная зависть, лучше всего можем понять с примера иудейских первосвященников в отношении к Иисусу Христу.

Иисус Христос не имел таких мирских и внешних преимуществ, которым бы можно было позавидовать в Нем. У Него не было ни богатства, ни дома, ни мирской власти.

Но у Него была божественная мудрость, была трогающая сердца проповедь, была необыкновенная духовная власть, которой невольно повиновались торжники в храме, были неисчислимые благодеяния Его народу и чрезвычайные чудеса.

И вот по мере того, как народ начал славить Его за эти качества,– стали завидовать Ему те, которые по своему званию и положению должны бы более или менее отличаться теми же качествами (кроме чудес)!

Так-то и ныне есть завистники в этом роде. Например, завидуют архиерейскому или священническому сану; завидуют проповеднику слова Божия,– его талантам, усердию и успехам в проповеди; тем более можно встретить завистников человеку среди мирян, который усерден к церкви, часто говеет и приступает к святым тайнам, щедро подает милостыню, строго соблюдает посты.

Чем же обнаруживается эта духовная зависть? Она особенно секретна и сам завистник должен употребить строгое испытание над собой, чтоб проследить ее в себе. Так например, она изобличается тайным отдалением от того лица, к которому обращена; тайным сожалением, что известное лицо слишком уже высоко поставлено (например, у архиерея и священника целуют при благословении руку, и-этому завидуют); еще тайным и ни на чем не основанным подозрением, будто известное духовное лицо на своем высоком месте забывается.

Более же ясно эта зависть выражается толкованием в противную сторону действий или только намерений человека набожного; говорит, например, что он ханжит, ищет себе славы или что, видно имеет на своей душе по прежней жизни много тяжких грехов, за, которые и замаливает Бога; случается, ревностного христианина прямо называют безумный, помешавшимся (1Кор.2,14).

Эта зависть обнаруживается еще советом, чтоб ревностный христианин оставил какой-либо предпринимаемый подвиг или не продолжал бы более душеполезного дела: совет прелагается под предлогом доброжелательства; так например, советовали иудейские первосвященники Иисусу Христу, чтоб Он запретил народные приветствия Ему при входе в Иерусалим будто бы для своей же пользы (Мф.19,39).

Здеcь оправдываются слова: «ревнуют по вам не добре» (Гал.4,17). Если же у духовной зависти нет сил повредить ближнему, в таком случае она выражается странно, по детски (Так когда св. Тихон Задонский, живя в покое, проходил по монастырской ограде, то монастырская прислуга вслед его делала разные смешные телодвижения.

Так один богатый человек строил богадельню, а другой некто не из простых же лиц позавидовал ему и всячески старался, остановить его от доброго дела. Завистник дошел до такой нескромности, что однажды встретившись со строителем богадельни в дороге, схвати палку и погнался за последним, говоря только лишь одно: «зачем строишь богадельню?»).

Наконец, она и может усилиться до ненависти. В таком случае она преследует невинное лицо на самом деле, как или чем только может; тогда сбываются слова: «вcи хотящии благочестно жити, гоними будут» (2Тим.3,12).

Эта ненависть имеет свой особенный характер. Сильнее и опаснее ее нет. Всякая иная скорее может пройти, например, вследствие понесенной обиды. И обиду и личное оскорбление пожалуй забудут. А здесь хоть нет вовсе обиды или оскорбления, между тем ненависть не прохводит; потому что причина-то ее (зависть) не уничтожается. Иной человек и будет по природе добр.

Но зависть мало по малу подавляет в нем доброту,-не ко всем, а собственно к тому, кто возбуждает ее в нем своею благочестивою жизнью. Да; по опытам духовной жизни это верно, что и самый благородный и добродушный человек делается злым и жестоким, если разовьет в себе к кому-либо духовную зависть до ненависти. Тут у зависти и немало бывает противоречий.

Она и хвалит и хулит человека, и уважает его и пренебрегает им; она друга или доброжелателя, которым бы надлежало дорожить, почитает своим врагом. И то уже тяжело человеку, когда завидуют ему за одни естественные таланты.

Но когда кто кроме естественных талантов отличается христианскою ревностью, строгим духовным направлением: тогда война против этого человека поднимается вдвойне. Тогда возникают и убийственные замыслы: «убиваете и завидите» (Иак.4,2).

Как же надобно судить о нравственном вменении духовной зависти? Если слово Божие и предсказывает о святых людях: «будете, ненавидимы» (Мф.10,22), «гоними будут» (2Тим.3,12); то без сомнения, это предсказание только соответствует делу или берется с самого дела.

Но мог бы и должен бы каждый в отношении к благочестивому человеку поступать иначе. Нет; завистник святому делу есть враг добра, враг Христа. Если б он искренно любил Христа, то, и не делая в ином случай сам доброго, радовался бы христианской добродетели в других; с сочувствием принимал бы всякое дело, которое совершают другие во имя Христа и которое служит к славе Христовой; успех ближнего на сей раз он признавал бы будто собственным успехом.

Не удивительно ли жалеть благодати Божией для других, например, когда кто часто приобщается св. таин Христовых или заслуженно удостаивается высшего духовного сана!? как это и святые то дела поставят поводом к раздору и несогласиям?! сколько разрушается самых добрых христианских предприятий единственно по духовной зависти! не падают ли иногда целые православные миссии от этой подруги врагу-дьяволу?

О, православный христианин! строго стереги твое сердце, чтоб не затаилась в нем духовная зависть и даже на короткое время. Дафна и Авирона, живших в строжайшие времена Ветхого Завета, поглотила земля, когда они позавидовали священству Аарона и от зависти возмутились (Числ.16,10–11).

Продолжение

Зависти смертоносное жало. Часть 2.

Протоиерей Евгений Попов (1824–29.05.1888)   

 Нравственное богословие для мирян

О нравственном настроении чувствований

Продолжение рассуждения о зависти со страницы

Зависть внешним преимуществам ближнего: красоте, богатству, уму и благосостоянию

«В злобе и зависти живуще» (Тит.3,3). Именно зависть составляет жизнь, или движет жизнью, многих и многих. И так мы рассмотрим это злое чувство во всех жизненных его проявлениях, чтоб осудить его не вообще только, но и в частности. Так, например, есть своя, или особого рода, зависть мирская, иначе сказать: досада на какие-либо внешние и земные преимущества ближнего.

Начнем с того, что ближе представляется глазам: с «красоты телесной». Завидуют другому, что он красив лицом, что имеет стройный стан тела. Такую зависть выражают как не имеющие красоты, так и те, которые обладают ею: первые выражают зависть каким-либо досадливым самоунижением, а вторые-оспариванием чужой красоты.

Этот род зависти преимущественно свойствен женскому полу: досадно иной, что она не может нравиться, как нравятся за свою красоту другая и третья. Но природная красота- дар Божий: хорошо ли досадовать на Божий-то дар? за что не любить красивого или красивой, если не в их воле было родиться иными, хотя и от них зависит сохранить дольше свою красоту? А если красота честно, естественно сохраняется ими: это опять составляет заслугу их.

Завидуют чужому «богатству». Зависть богатства самая обыкновенная. Иной из бедных как-то и в душе своей имеет неприятное чувство к богачу без всякой вины со стороны богача, за одно то, что последний богат, между тем как «обоих их Господь сотвори» (Притч.22,2), между тем как в правилах соборных сказано: «и богатства с правдою и благотворением не унижаем (Неокес.21)».

Бедный думает про богатого: «несть падения оплоту, ниже прохода», т. е. ограды его стоят твердо, со всех сторон огородился он: «ниже вопля в стогнах» его, никто на него не нападает, нет в отношении к нему шума, не тужит он, как ему жить- содержаться и во время самой дороговизны на все. Но напрасно «ублажиша» (Пс.143,14–15) богатого за это одно. Богатство вот в чем состоит: «чтоб не нуждаться в богатстве!

А если иные и из самых богачей таковы, что «им же, есть Бог» (Пс.143,15), т.е. если они люди богобоязненные и строгие по жизни, и если таким образом, имея всякое довольство, между тем ограничивают себя во всем ради спасения души? Что же тогда? в чем же завидовать им? не меньше ли они пользуются, чем иной бедный, теми чувственными удовольствиями, которые можно покупать деньгами?

Да, для этих богачей весь внешний блеск их, как-то: большие комнаты, обилие всяких вещей, большие дворы, хорошие экипажи, сам денежный капитал,-все это для них как-то «скользит», или мало занимает их. А нередко бывают и такиe примеры, что «сквозь золото льются слезы».

Впрочем не о том наша речь, будто богатство не составляет счастья в жизни, которым не следует дорожить, или будто богачи неприкосновенны, будто непременная доля их быть богатыми, будто они заслуженно пользуются богатством, между тем как другие не заслуживают этой доли, будто и мысли у других не должно быть относительно их,-зачем же они богаты (такого взгляда на свое положение они пожелали бы).

Нет; но мы хотим только сказать, что и богатых Творец-Господь Бог: и их молитвы Он принимает. А мы от одного желания себе богатства не будем же богатыми. Что же нам досадовать, когда другие богаты, коли сами мы тоже не можем выйти в богачей? Напротив, по любви христианской мы должны и богачу сочувствовать в его довольстве или, так сказать, прощать ему от сердца счастье богатства, которым он обладает.

Против зависти к богатству нужно поставить себя внутренне так, что без всякого смущения принимать слух, если и в неимоверной цифре тот и другой из знакомых наших имеют денежный капитал.

(О том еще, что богатство приносит множество забот, что оно редких не опутывает или не привязывает к себе, что при нем трудно спастись, т. е. о злоупотреблении богатством, и не говорим здесь).-Завидуют власти, начальству» других.

Это также неразумная зависть; потому что нельзя же всем быть начальниками, потому что начальников требуется не много. И несправедливая это зависть; потому что не всегда от воли и желаний человека зависит: быть или не быть ему начальником.

И напрасна, или бесполезна она, потому что хоть и тяжело быть вторым или третьим лицом такому человеку, который по своим способностям, заслугам и летам мог бы кажется занять первое место, но все же он силой не может присвоить себе начальствование, не может сам себя произвести в начальника.

А кто умно и честно себя держит на низшем месте, к тому и начальник иной раз обратится за советом, того и без имени начальника знают и уважают.

(О том, что иные, имя в руках жезл начальнический, воздыхают о скромном подчинении, что дельные начальники пользуются малым временем даже и для своего отдыха, что вот так-то они часто бывают окружены завистниками,-тоже не говорим здесь).

«Завидуют уму, учености, ученым степеням и правам». Вот этого рода зависть самая сильная! К чужой красоте, например, мужской, многие вовсе не имеют зависти. Богачам также не каждый раз завидуют; потому что для одних богач и нужен, других он часто угощает, третьи в нем, кроме богатства (кошеля с деньгами), ничего не видать такого, чем бы он превосходил их, и потому не гоняются за ним. Притом, бедняк позавидует богачу только раз, да на том и остановится: сегодня такой-то человек богати завтра тоже; таким образом чувство зависти к богатому вновь не зарождается, а только питается.

Затем, и начальниками в их начальствовании немногие же завидуют; скорее начальников осуждают, если видят их несоответствующими своему месту. Но совсем не те отношения к умному человеку, и при уме еще не любящему льстить другим.

Умный – даровитый человек имеет, в самом себе внутреннюю силу на других. Он при каждой встрече с другими своим дельным суждением, тем более новыми какими-либо почтенными трудами, дает почувствовать менее его умным и развитым свое превосходство пред ними.

Отсюда-то зависть к нему со стороны других особенно бывает живуча. Отсюда прямое гонение на него. («Где богатому не завидуют, а умного не преследуют», обратилось в пословицу? Людям же посредственного, а тем более слабого ума, на этот раз лучше всех живется на свете).

Но зависть чужому уму также несправедливая и бесполезная. За отличные умственные дарования ближнего надобно бы только воздавать славу высочайше-премудрому Богу. Затем, в возможной мере развивать свой ум и искать образования никому не отказано.

А ученому достигнуть его учености или потрудиться составить какое-либо ученое произведете (сочинение) никто же со стороны не помогал. Чем бы завидовать чужому уму, пусть бы завистник сам развивал себя в познаниях.

Не завидует же может быть умный, ученый человек нашему денежному капиталу: отчего же мы завидуем его уму? Видно, нам хочется чтоб ум то и познания сами собой, пришли к нам, без всякого труда с нашей стороны, так как труд свой, мы сочли за лучшее на этот раз обратить к приобретению денег.

Притом, завидуя умному, не убавим же мы у него способностей; напротив, своею привязчивостью в духе критики к его мыслям, произведениям и действиям скорее подвинем его вперед, к большей еще сообразительности и опытности.

До если чья-либо зависть умному и честно-деловому человеку обнаруживается и преследованием его, унижением его труда, и если от всего этого он упадает духом, расслабевает способностями и таким образом делает опущения против пользы своей и общей, это уже падает на ответственность завистников.

Наконец, есть еще умность, просвещенность другого рода, которую можно иметь каждому и без книжной учености:… это умные дела человека, умная его жизнь. Святые подвижники не учились же в академиях, которых во времена многих из них совсем не было: но их умные изречения, как плод духовных опытов их в жизни, и ныне самыми умными приводятся в разговоре и сочинениях в виде свидетельств.

(О том, что умные и даровитые люди часто предаются пылким страстям, особенно нетрезвости, что они делаются холодными к Богу и маловерующими, т.е. о злоупотреблениях умственными дарованиями и ученостью, здесь рассуждение также оставляем).

«Завидуют вообще счастью или благоденствию других, например, что у иного есть дети, другой прекрасно устраивает участь своих дочерей замужеством, третий имеет уже и внучат, четвертый счастлив своею женою, пятый при всем этом пользуется хорошим здоровьем или спокойным местом службы».

Но виновата ли наш ближний, что его-то жизнь течет счастливо, а наша-нет? Что нам пользы, если мы, так сказать, запрещаем (в своей души) пользоваться ему каким-либо счастьем, коли у нас самих нет этого счастья при самом усилии иметь его? Не часто ли бывает каждому свое счастье? не обманываемся ли еще мы иной раз относительно счастья известного человека, судя по его наружности? (Например, говорят: «он счастлив в детях». На деле же выходит не то.

Дети отцу известнее и быть может отец несет тяжелую борьбу с направлением и худыми наклонностями своих детей). Не может ли прийти время и для нашего счастья?

А самое главное: не ожидаем ли мы другой, вечной жизни, где Господь Бог уравняет наши доли,-кому чего Он не додал здесь, тем воздаст там? (О том же, что и самые крепкие духом люди в счастье и довольства забываются, готовы сказать себе: «не поколеблюсь во век» (Пс.29,7), «что мне,-знать никого не хочу»; что вообще счастливая и благоденственная жизнь легко усыпляет человека и только Божии посещения могут разбудить его от такого усыпления (Пс.77,34), т. е. о злоупотреблениях земным счастьем, опять не ведем здесь речи; потому что могли бы конечно и сами мы, но в то же время и не могли-если б положились на Божию помощь-злоупотреблять своим счастьем).

Итак, умный христианин! Ни какому внешнему благосостоянию и преимуществу других пред тобой «любы» твоя да «не завидит» (1Кор.13,4). Совершенством христианской братской любви для тебя на сей раз может быть вот что: если видишь пред собой тот или другой дар земного счастья, пропусти к нему всех, не заботясь о себе, останется, ли что на твою долю, лишь бы досталось другим.

Продолжение следует

Зависти смертоносное жало. Часть 1.

Скажите начистоту: вы человек завистливый? Редко, кто по правде сердца скажет, что нет. И правильно сделает. Зависть много шума, из ничего казалось бы, может наделать. Зависть сидит глубоко в недрах души, даже тогда, когда казалось бы и завидовать нечему. ЗАВИСТЬ ЛЕЧИТСЯ, КАК И МНОГИЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ ДУШИ-МОЛИТВОЮ И ПОСТОМ. Однако, посмотрим, что говорят о зависти святые отцы. И возьмем у них в свою душу все лучшее, все драгоценности слова и видения, которые они оставили нам в наследство.

Протоиерей Евгений Попов (1824–29.05.1888)   

  Нравственное богословие для мирян

О нравственном настроении чувствований

Зависть вообще

Зависть потому еще в высшей степени живучее чувство, что завистливый не останавливается на том, чтоб достигнуть тех же выгод или даров счастья, которые увидел у других и которых раньше сам не имел; нет! он досадует и на то, чем владеет или пользуется в равной мере с другими.

Он хотел бы на сей раз достигнуть вот какого положения: «ему одному иметь те и другие преимущества, а другим быть безо всего, хоть бы другие и не меньше его заслуживали счастья».

Словом, остается быть или нищим или порочным человеком, например, пьяницей, или низким до убожества, чтоб избегнуть  ненасытимых глаз завистника, т. е. завистник не позавидует разве кошелю нищего или беспорядочной жизни нетрезвого или положению такого простяка, на которого никто не обращает внимания: этим только людям он все прощает.

Чего же, спрашивается, желает ненасытимая зависть? что ей нужно? Ее желания-самые низкие. Завистник-враг истины, которая на этот раз тем еще достопочтенее, что проявляется в самой жизни человека. Завистник не терпит ничего светлого.

Все, что есть лучшего в людях, как-то: таланты, терпеливый и честный труд, благородная ревность, бескорыстие, – все это ему не нравится в ближних, потому что всему этому он завидует. Значит ему нужно видеть или только слабое или же прямо-порочное.

Это выходит коршун, для которого хоть есть прекрасные луга с благоухающими цветами, чтоб во время полета останавливаться, но который между тем летит к местам гнилым и зловонным.

И замечательно: завистник, столько по-видимому желающий себе одному добра, между тем часто идет против собственной пользы. Вот например, такой-то человек был прекрасным помощником ему по службе или на должности его, приносил истинную пользу и всем: но пробудилась в нем зависть к этому человеку, окрепла в душе его зависть, и-он старается удалить от себя доброго сотрудника.

Не нужны и отличные успехи дела, не жалко и попуститься многим начатым предприятиям: лишь бы устранить от себя лицо, к которому зародилась и таится в душе зависть. (С такими-то примерами, т. е. когда завистник, очевидно, действует во вред себе, и еще не раз мы встретимся).

Угнетает, например, высший низшего без всякого отчета пред своею совестью. На каждом шагу виноват пред ним низший, а в существе дела достойный человек: везде он так и отыскивает причины, чтоб завинить этого человека.

Будто он поставил себе обязанностью всегда винить невинного. И думает он про себя, что законно поступает, что никогда не допустит себе позавидовать низшему лицу: между тем на деле выходит не так; он действуете по одной зависти во вред себе и общей пользе.

Давид, когда побеждал врагов, кому же больше служил, как не Саулу? Чье же более устроил и утверждал благосостояние своими воинскими успехами, как не благосостояние престола Саулова? Но когда хор девиц прославил в песни больше его, чем Саула; с этой минуты, вполне можно так сказать, кто-то укольнул Саула в сердце, и Саул стал преследовать столь дорогого для себя и для всего государства человека.

После всего этого уже не трудно судить о преступном качестве зависти. Она вредит себе же самой. Завистник неспокоен, досадует на чужое добро, но без всякой почти пользы самому себе; потому что не успевает же каждый раз попрепятствовать счастью и успехам человека, которому завидует.

Чувство зависти он, обыкновенно, скрывает от других и даже от самого себя; из приличия или по иным побуждениям он не всегда выражает зависть и в своих речах,– разве бледность лица иногда ему изменит. Но зависть затаенная, в пределах одной души его, еще больше теснит его грудь.

А сколько он вредить ближним! Зависть-это причина самых разнообразных зол ближнему. Сказано: «иде же зависть и рвение, ту нестроение и всяка зла вещь». Потому между внутренними чувствами, которыми мы вредим ближним и себе, зависть занимает самое первое место: (потому-то относительно внутренних состояний человека, которые нужно исправить, о ней у нас первая речь).

От зависти мы начинаем чувствовать к иным нерасположение, которое в его основе не понимаем и, не понимая, называем безотчетным; зависть побуждает нас к злоречию, к унижению достоинств и заслуг ближнего к оклеветанию, к объяснению его неоспоримых и многолетних трудов только счастливыми обстоятельствами.

Завистник тотчас подставляет ногу достойному человеку, для которого открывается хороший ход, например, по службе. О, какому же злу несродна эта зависть! Нa что низкое она неспособна! На что светлое и доброе она не полагает своей черной печати! Не решается ли она на самые убийства? Как же тяжело иному целый век жить среди злых завистников! От зависти люди терзают друг друга, точно не люди, а звери.

И нам с тобой, христианин, нужно строже поверить себя: не часто ли и мы завидуем ближнему? Если так поверим себя, то и увидим следы зависти в расположениях своего сердца, и даже в словах и действиях в отношении к ближнему.

Исцелиться же от этого недуга можем вот чем: не будем стыдиться принести сознание, хоть пред самими собой, что мы завистливы; станем пожалуй избегать бытности в тех местах или встреч с теми людьми, которые пробуждают в нас чувство зависти; такое наше обегательство людей будет вовсе не по отвращению к ним, как бы ко врагам нашим (если мы не развили в себе уже и ненависти в отношении к ним), не только доставит нам больше покоя; не будем иметь пристрастий земных: кому немногое нужно, тот и не завидует, но и со своей стороны пощадим ближнего,-не будем подавать ему поводов, чтоб он раздражался чувством зависти в отношении к нам: например, при людях завистливых с осторожностью следует хвалить других, а тем более говорить о собственных великих предприятиях или о таком замечательном деле, которое уже успели мы выполнить.

Продолжение следует.

П. В. Рябов. Античность и христианство.

Интересуетесь историей христианства?

Предлагаю вашему вниманию научно-популярную статью.

П. В. Рябов. Античность и христианство.

Владимир Соловьев о христианстве: первоначальном и последующем Крупнейший русский философ конца XIX века В. С. Соловьев в своей работе «Об упадке средневекового миросозерцания» развил своеобразное понимание эволюции христианства. Он писал: «Средневековым миросозерцанием я называю для краткости исторический компромисс между христианством и язычеством, – тот двойственный полуязыческий и полухристианский строй понятий и жизни, который сложился и господствовал в Средние века как на романо-германском Западе, так и на византийском Востоке».

По мнению философа: «сущность истинного христианства есть перерождение человечества и мира в духе Христовом, превращение мирового царства в царство Божие (которое не от мира сего). Это перерождение есть сложный и долгий процесс». Этот процесс требует от человечества огромных усилий, свободной воли и решимости. Уже в общине первых христиан, судя по посланиям апостолов, было много далекого от духа Христа.

В. С. Соловьев отмечает: «Давнишнее и весьма распространенное представление об эпохе до Контантина Великого как о времени идеальной чистоты, как о золотом веке христианства может быть допущено лишь с большими ограничениями… Самая эта предполагаемая близость конца мира, с одной стороны, а, с другой, – еще более близкая возможность мученичества поддерживали тогдашних христиан на известной духовной высоте и не позволяли практическому материализму брать верх… Важное преимущество тех веков перед последующим состояло в том, что христиане могли быть и бывали гонимыми, но ни в каком случае не могли быть гонителями. Вообще же принадлежать к новой религии было гораздо более опасно, чем выгодно, и потому к ней обращались обыкновенно лучшие люди с искренним убеждением и одушевлением». Потом все изменилось. »

С этой стороны прекращение гонений и официальное признание новой религии сначала полноправной, а потом и господствующей произвело в самом деле важную перемену к худшему. При Константине Великом и при Констанции к христианству привалили языческие массы не по убеждению, а по рабскому подражанию или корыстному расчету».

Теперь быть христианином было необходимо под угрозой наказания. По словам Соловьева: «Разумеется, между образовавшимся таким образом типом христианина поневоле, из-под палки и оставшимся типом настоящих христиан, по глубокому убеждению, образовалось множество переходных оттенков поверхностного и равнодушного христианства. Но все это без всякого различия было прикрыто общею организациею внешней церкви…

Прежнее действительно христианское общество расплылось и растворилось в христианской по имени, а на деле языческой громаде. Преобладающее большинство поверхностных, равнодушных и притворных христиан не только фактически сохранило языческие начала жизни под христианским именем, но всячески старалось… утвердить рядом с христианством, узаконить и увековечить старый языческий порядок, принципиально исключая задачу его внутреннего обновления в духе Христовом. Тут-то и положена была первая основа того христианско-языческого компромисса, который определил собою средневековое миросозерцание и жизнь. Принимая формальную сторону христианства, язычники сохранили свою прежнюю жизнь, «с тем, чтобы их жизнь оставалась по-прежнему языческою, чтобы мирское царство оставалось мирским, а царство Божие, будучи не от мира сего, оставалось бы и вне мира, без всякого жизненного влияния на него, то есть оставалось бы как бесполезное украшение, как простой придаток к мирскому царству».

С прекращением гонений на христиан и их мученичества и с отодвиганием надежд на скорое Второе Пришествие Христа, «ни умирать за Христа, ни готовиться к встрече Его второго пришествия не предстояло. И первое, и второе Его явление, средоточие и конец мирового процесса, потеряли жизненное значение, стали предметом отвлеченной веры… Сохранить эту языческую жизнь, как она была, и только помазать ее снаружи христианством – вот чего в сущности хотели те псевдо-христиане, которым не приходилось проливать свою кровь, но которые уже начали проливать чужую».

На смену мученичеству за веру приходит мучительство – гонения на еретиков и неверующих. «Если эта жизнь была оставлена при своем старом языческом законе, если самая мысль о ее коренном преобразовании и перерождении была устранена, то тем самым истины христианской веры потеряли свой смысл и значение как нормы действительности и закон жизни и остались при одном отвлеченно-теоретическом содержании. А так как это содержание мало кому понятно, то истины веры превратились в обязательные догматы, то есть в условные знаки церковного единства и послушания народа духовным властям.

Между тем нельзя же было отказаться от идеи, что христианство есть религия спасения. И вот от незаконного соединения этой идеи спасения с церковным догматизмом родилось чудовищное учение о том, что единственный путь спасения есть вера в догматы, что без этого спасение невозможно«. Праведники, сохранившие изначальные идеи христианства, уходя от общества, спасали только отдельные души – свои и чужие, но общество в целом не было христианским, вопреки общепринятому мнению, – утверждает B. C. Соло­вьев.

Что же касается церковной власти, то «на Западе эта власть, поглощенная борьбой с государством за свои права, все более и более забывала о своих обязанностях, а на Востоке она не имела самостоятельного положения».

Это вело к плачевным результатам: «Ограничивая дело спасения одною личною жизнью, псевдо-христианский индивидуализм должен был отречься не только от … общества, публичной жизни, – но и от мира в широком смысле, от всей материальной природы. В этом своем одностороннем спиритуализме средневековое миросозерцание вступило в прямое противоречие с самою основою христианства. Христианство есть религия воплощения Божия и воскресения плоти, а ее превратили в какой-то восточный дуализм, отрицающий материальную природу как злое начало». Так природа была обезбожена.

Итак, заключает Соловьев, «мнимые христиане отреклись и отрекаются от Духа Христова в своем исключительном догматизме, одностороннем индивидуализме и ложном спиритуализме«… И наоборот, истинные заветы Христа: любовь, свободу, творчество, братство, отмену пыток и казней, рабства и нетерпимости, как это ни парадоксально, по мнению мыслителя, воплощают в жизнь люди, которые на словах отрекаются от христианства. Недаром сказано в Евангелии: «Дух дышит, где хочет«. Христианский Запад и христианский Восток. С первых веков христианства в нем выделяются два основных центра:

Рим на Западе и Константинополь на Востоке.

Раздел Римской Империи на две части закрепил углубляющийся раскол христианской церкви. Римское епископство – наиболее мощное экономически и политически, лидирующее уже в силу своего нахождения в столице империи, подкрепляет свои претензии на лидерство ссылкой на апостола Петра. Именно Петра Иисус назначил своим «преемником» и на этом «камне» воздвиг церковь. А Петр был первым римским епископом. Петр – «наместник» Христа, а епископ Рима – «наместник»

Петр и может открывать людям царство Небесное, очищая их от грехов и впуская в рай, – утверждали римские иерархи. Римские епископы начали именовать себя греческим словом «паппас» – «отец». Так первоначально называли епископов на Востоке, но с начала VI века этим именем стал называться один лишь римский епископ – глава вселенской (католической) церкви.

Папа устанавливал религиозные обряды, догматы, правила поведения, сроки отмечания пасхи, назначал церковных иерархов. При папе Льве I Великом (440 – 461 годы правления) римский епископ фактически становится политическим и административным повелителем Рима, судит епископов, ведет переговоры с варварами (Лев вел переговоры с вождем гуннов Атиллой и с вождем вандалов Гейзерихом – о ненападении на Рим первого и о предотвращении поголовной резни римлян вторым).

Слово папы становится законом дли христиан. Принявший христианство вождь франков Хлодвиг) (481 – 511) объявил себя защитником римской церкви. Остготы, утвердившиеся в Италии в конце V века, вмешивались в процесс назначения и смещения пап. Позднее за свое назначение папы, согласно закону 533 года, выплачивали варварским королям от двух до трех тысяч солидов (монет) – эта плата удержалась до 680 года. Выборы же пап носили формальный характер. В VI веке римская церковь сосредоточила в своих руках огромные земельные территории. Став правителем Рима, папа раздавал из своих запасов жителям еду и деньги (продолжая императорскую политику «хлеба и зрелищ»), создал огромный бюрократический и военный аппарат, занимался вопросами снабжения и управления городом. Папы назначали своих представителей по всей Европе.

С VII века папа назначает архиепископов, вручая им знак их власти – паллий. При этом папа взимал определенную сумму, а архиепископ приносил папе присягу верности. Так за несколько столетий римский папа обрел власть во всей церкви, добился независимости от мирян, от других епископов, христианских общин и от светской власти и установил собственную власть над Италией, приняв «эстафету» из рук рухнувшей на Западе Империи.

Римский папа обосновывал свою светскую власть над Италией «Константиновым даром» – документом, по которому император Константин I в IV веке, перенеся столицу в Константинополь, якобы передал во владение папе Сильвестру I Рим и Италию. (Позднее, в эпоху Возрождения, была установлена подложность «Константинова дара»). По мнению римских иерархов, церковь в лице папы располагает «благодатью» и выступает посредником между Христом и грешниками. Совершая добрые дела, – дарение и пожертвование в пользу церкви, – грешник избавляется от грехов и приобщается к благодати. «Нет спасения вне церкви», – писал Августин. А несколько позднее было объявлено: «кто не признает церковь своей матерью, не признает Христа своим отцом».

Папа Григорий I в начале VII века начинает борьбу за подчинение всего христианского мира и всех светских правителей власти римского первосвященника. В 756 году король франков Пипин официально дарит папе «Церковную область» (Рим, Корсика, Варма, Равенна, Венеция, Мантуя). Говоря о причинах возвышения римского епископа над прочими К. А. Свасьян, выделяет «усиленное подчеркивание традиции и собственной ведущей роли, где ведущая роль ограничивалась, как правило, вопросами бюрократического порядка и «протоколом»; богословская… значимость Рима ничтожна в сравнении с прочими общинами. Любопытно, что отсутствие римского епископа на Никейском соборе не было даже замечено». Против возвышения римского епископа с самого начала выступили иерархи более древних христианских общин Востока – Александрии, Иерусалима и Антиохии, но особенно епископ новой столицы империи – Константинополя. Патриарх (епископ) Константинополя, опираясь на помощь и мощь императора Восточной Римской Империи, бросает вызов Риму.

Сложная борьба за лидерство между церковными иерархами Рима и Константинополя, осложненная борьбой светских властителей Запада и Востока: варварских королей (остготов, лангобардов, франков) – в основном «еретиков» – ариан, с византийскими императорами (часто бывшими «еретиками», но уже другими – монофизитами и иконоборцами, – то есть отвергателями почитания икон), приводит к окончательному расколу церквей, завершившемуся формальными взаимными проклятиями и отлучениями в 1054 году.

За разделением христианского Востока (православие) и христианского Запада (католичество) стоят и геополитические реалии расколовшейся надвое римской империи, и древние культурные различия между практичными римлянами и созерцательными эллинами.

Отличительной чертой католицизма становится «п а п о ц е з а р и з м» – претензии пап на самостоятельную светскую власть и политическую гегемонию. В свою очередь, православие характеризиуется традиционным «ц е з а р е п а п и з м о м» – полным главенством императора над церковью, его вмешательством в церковные дела и почти божественным статусов.

На уровне богословия православие декларирует свою верность древности, неприятие католических догматов о непогрешимости папы и «филиокве» (исхождении Духа Святого от Сына Божьего).

Православие больше склонно к мистике и созерцательности, более социально пассивно, больше держится за ортодоксальную традицию, тогда как католицизм динамичнее, социально активнее, более космополитичен и всегда стремится стать ведущей силой «мира сего». Православный христианский мир раскололся на пятнадцать церквей, Католической церкви удалось (до XVI века) сохранить единство и «вселенскость». Произошедший в начале Средних веков раскол христианства не преодолен и по сей день.