«Сладкая жизнь» Федерико Феллини

«Сладкая жизнь» (La Dolce Vita) — фильм Федерико Феллини, обладатель главного приза 13-го Каннского кинофестиваля, «Золотой пальмовой ветви», и премии «Оскар» за дизайн костюмов. Премьера  состоялась в 1960 году. В главной роли — Марчелло Мастроянни.

Отрывок из интервью с Федерико Феллини, Марчелло Мастроянни о фильме «СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ»

Федерико Феллини

Когда я с моими помощниками предпринял попытку создать историю, которая обобщала бы и показывала противоречия, неуверенность, усталость, абсурдность, неестественность определенного образа жизни, то, словно слыша потусторонний голос, стал повторять себе: нет, не надо заботиться о создании повествования, этот фильм не должен представлять собой сюжетную историю. Поступим лучше так: сложим вместе весь собранный материал, поговорим откровенно, поделимся мыслями, вспомним о том, что мы читали в газетах, в комиксах. Положим все наши заметки, все документы на стол в самом хаотическом виде.

Марчелло Мастроянни.

Марчелло ведет бесцельное существование, он опустошает, растрачивает себя в своих поступках и чувствах. Именно потому, что ему надо оправдать перед самим собой каждый прожитый день, именно потому, что он из тех людей, которые не могут жить без суеты, так как вне ее им придется задуматься над своей жизнью, он ищет ориентир, маяк. И действительно, всё поведение Марчелло подготавливает его восхищение Штейнером. Это восхищение человека, в душе у которого царит хаос; напротив, жизнь Штейнера представляется ему идеалом. Потому-то он в восторге от дома Штейнера и совершенно искренне говорит: «Твой дом, твоя жена, твои книги, твои друзья — все это так прекрасно». Марчелло — человек с больной душой, не собранный, не могущий сосредоточиться, и когда Штейнер кончает самоубийством, он уже не знает, во что верить. Ему бессилен помочь отец, потому что он вообще никогда ему не помогал и ни в чем не давал совета. У него не осталось друзей и в провинции, откуда он приехал. Его постиг полный душевный крах, идеалы, которые он когда-то имел, так и остались не осуществленными как из-за его собственной слабости, так и из-за эпохи, в которую он живет. И вот в этот момент он знакомится со Штейнером, человеком, который может ему что-то посоветовать, как-то помочь. Мне думается, что когда есть кто-то, кому ты пусть даже завидуешь, но хочешь походить на него, то тогда даже самая жалкая жизнь наполняется смыслом. Если же все вокруг так же потеряны, если существование всех других так же бессмысленно, то нам не на кого равняться. Поэтому-то когда Штейнер гибнет, жизнь для Марчелло тоже кончена.

«Bianco e Nero», I960, N 1 — 2.

Этот фильм был запрещён к показу в Италии.

А, что означает понятие «сладкая жизнь» у святых отцов?

Апостол… приглашает всегда радоваться не всякого, но того, кто подобен ему самому, не живет уже во плоти, но имеет живущего в себе Христа; потому что общение с Высочайшим из благ никак не допускает сочувствия с тем, что беспокоит плоть (свт. Василий Великий, 8, 46).

<Разве> тот, кто пресыщает чрево, забавляется звуками свирели, возлежит на мягком ложе… проводит жизнь, достойную радости? …Имеющим ум прилично о нем плакать, ублажать же должно тех, которые настоящую жизнь проводят в надежде будущего века и настоящее обменивают на вечное (свт. Василий Великий, 8, 48).

Блажен, кто всегда исполнен духовной радости и неленостно несет благое иго Господне; потому что будет он увенчан во славе (прп. Ефрем Сирин, 30, 526).

Когда у нас радость, будем ждать скорби, чтобы при избытке радости не забыть о слезах (прп. Ефрем Сирин, 30, 604).

Одни только те, которые полагают свою радость в Господе, знают, как велика эта радость, и насколько она превосходит всякое сравнение (свт. Иоанн Златоуст, 44, 358-359).

Если желаешь радости, не ищи ни денег, ни телесного здоровья, ни славы, ни власти, ни веселия, ни роскошных трапез, ни шелковых одежд, ни многоценных полей, ни блистательных домов и ничего другого тому подобного, но устремись к любомудрию по Богу и держись добродетели; тогда ничто ни из настоящего, ни из ожидаемого не сможет опечалить тебя (свт. Иоанн Златоуст, 45, 209).

Н.В. Гоголь. Отрывок из повести «Портрет».

«Я ждал тебя, сын мой», сказал он, когда я подошел к его благословенью. «Тебе предстоит путь, по которому отныне потечет жизнь твоя. Путь твой чист, не совратись с него. У тебя есть талант; талант есть драгоценнейший дар бога – не погуби его. Исследуй, изучай всё, что ни видишь, покори всё кисти, но во всём умей находить внутреннюю мысль и пуще всего старайся постигнуть высокую тайну созданья. Блажен избранник, владеющий ею. Нет ему низкого предмета в природе. В ничтожном художник-создатель так же велик, как и в великом; в презренном у него уже нет презренного, ибо сквозит невидимо сквозь него прекрасная душа создавшего, и презренное уже получило высокое выражение, ибо протекло сквозь чистилище его души. Намек о божественном, небесном рае заключен для человека в искусстве, и потому одному оно уже выше всего.

И во сколько раз торжественный покой выше всякого волненья мирского, во сколько раз творенье выше разрушенья; во сколько раз ангел одной только чистой невинностью светлой души своей выше всех несметных сил и гордых страстей сатаны, во столько раз выше всего, что ни есть на свете, высокое созданье искусства. Всё принеси ему в жертву и возлюби его всей страстью, не страстью, дышущей земным вожделением, но тихой небесной страстью; без неё не властен человек возвыситься от земли и не может дать чудных звуков успокоения. Ибо для успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое созданье искусства. Оно не может поселить ропота в душе, но звучащей молитвой стремится вечно к богу. … »

Лучше вынести всю горечь возможных гонений, нежели нанести кому-либо одну тень гоненья. Спасай чистоту души своей. Кто заключил в себе талант, тот чище всех должен быть душою. Другому простится многое, но ему не простится. Человеку, который вышел из дому в светлой праздничной одежде, стоит только быть обрызнуту одним пятном грязи из-под колеса, и уже весь народ обступил его и указывает на него пальцем и толкует об его неряшестве, тогда как тот же народ не замечает множества пятен на других проходящих, одетых в буднешние одежды. Ибо на буднешних одеждах не замечаются пятна

Выбранные места из переписки с друзьями. Николай Васильевич Гоголь

«Монастырь ваш — Россия!»

Выбранные места из переписки с друзьями — Николай Гоголь

В сознании большинства своих современников Гоголь представлял собой классическую фигуру писателя-сатирика — обличителя пороков человеческих и общественных, блестящего юмориста, наконец, просто писателя-комика, развлекающего и веселящего публику Сам он с горечью осознавал это и писал в «Авторской исповеди» (1847): «Я не знал еще тогда, что мое имя в ходу только затем, чтобы попрекнуть друг друга и посмеяться друг над другом».

Иного Гоголя — писателя-аскета, продолжателя святоотеческой традиции в русской литературе, религиозного мыслителя и публициста, автора молитв — современники так и не узнали. За исключением «Выбранных мест из переписки с друзьями», изданных со значительными цензурными изъятиями и большинством читателей неверно воспринятых, духовная проза Гоголя при жизни его оставалась неопубликованной. Правда, последующие поколения уже смогли познакомиться с ней, и к началу XX столетия писательский облик Гоголя был в какой-то степени восстановлен. Но здесь возникала другая крайность, религиозно-мистическая, «неохристианская» критика рубежа веков и более всего известная книга Д. С. Мережковского «Гоголь. Творчество, жизнь и религия» выстраивали духовный путь Гоголя по своей мерке, изображая его едва ли не болезненным фанатиком, мистиком со средневековым сознанием, одиноким борцом с нечистой силой, а главное — полностью оторванным от Православной Церкви и даже противопоставленным ей, — отчего образ писателя представал в ярком, но совершенно искаженном виде.

Читатель — наш современник — в своих представлениях о Гоголе отброшен на полтора века назад: ему вновь известен только Гоголь-сатирик, автор «Ревизора», «Мертвых душ» и «тенденциозной» книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Духовная проза Гоголя для наших современников практически не существует; отчасти они находятся в еще более печальном положении, чем современники писателя: те могли судить о нем самостоятельно, а нынешнее общественное мнение о Гоголе является навязанным — многочисленными статьями, научными монографиями и преподаванием в школах и университетах. Между тем понять и оценить творчество Гоголя в целом невозможно вне духовных категорий.

Гений Гоголя до сих пор остается неизвестным в полной мере не только широкому читателю, но и литературоведению, которое в нынешнем его виде просто неспособно осмыслить судьбу писателя и его зрелую прозу. Это может сделать только глубокий знаток как творчества Гоголя, так и святоотеческой литературы — и непременно находящийся в лоне Православной Церкви, живущий церковной жизнью. Дерзнем утверждать, что такого исследователя у нас пока нет. Не беремся за эту задачу и мы: настоящая статья — лишь попытка наметить вехи духовного пути Гоголя.

* * *

В письмах Гоголя начала сороковых годов можно встретить намеки на событие, которое, как он потом скажет, «произвело значительный переворот в деле творчества» его. Летом 1840 года он пережил болезнь, но скорее не телесную, а душевную. Испытывая тяжелые приступы «нервического расстройства» и «болезненной тоски» и не надеясь на выздоровление, он даже написал духовное завещание. По словам С.Т. Аксакова, Гоголю были «видения», о которых он рассказывал ухаживавшему за ним в ту пору Н.П. Боткину (брату критика В.П. Боткина). Затем последовало «воскресение», «чудное исцеление», и Гоголь уверовал, что жизнь его «нужна и не будет бесполезна». Ему открылся новый путь. «Отсюда, — пишет С.Т. Аксаков, — начинается постоянное стремление Гоголя к улучшению в себе духовного человека и преобладание религиозного направления, достигшего впоследствии, по моему мнению, такого высокого настроения, которое уже не совместимо с телесною оболочкою человека».

О переломе в воззрениях Гоголя свидетельствует и П.В. Анненков, который утверждает в своих воспоминаниях: «Великую ошибку сделает тот, кто смешает Гоголя последнего периода с тем, который начинал тогда жизнь в Петербурге, и вздумает прилагать к молодому Гоголю нравственные черты, выработанные гораздо позднее, уже тогда, как свершился важный переворот в его существовании». Начало «последнего периода» Гоголя Анненков относит к тому времени, когда они вместе жили в Риме: «Летом 1841 года, когда я встретил Гоголя, он стоял на рубеже нового направления, принадлежа двум различным мирам».

Суждение Анненкова о резкости совершившегося перелома едва ли справедливо: в 1840-е годы духовная устремленность Гоголя только обозначилась яснее и приобрела конкретные жизненные формы. Сам Гоголь всегда подчеркивал цельность и неизменность своего пути и внутреннего мира. В «Авторской исповеди» он писал, отвечая на упреки критиков, утверждавших, что в «Выбранных местах…» он изменил своему назначению и вторгся в чуждые ему пределы: «Я не совращался с своего пути. Я шел тою же дорогою„<…> — и я пришел к Тому, Кто есть источник жизни“. В статье „Несколько слов о биографии Гоголя“ С.Т.Аксаков авторитетно свидетельствует: „Да не подумают, что Гоголь менялся в своих убеждениях; напротив, с юношеских лет он оставался им верен. Но Гоголь шел постоянно вперед; его христианство становилось чище, строже; высокое значение цели писателя яснее и суд над самим собой суровее“.

У Гоголя постепенно вырабатываются аскетические устремления и все яснее вырисовывается христианский идеал. Еще в апреле 1840 года он писал Н. Д. Белозерскому: «Я же теперь больше гожусь для монастыря, чем для жизни светской». А в феврале 1842 года признается Н. М. Языкову: «Мне нужно уединение, решительное уединение <…> Я не рожден для треволнений и чувствую с каждым днем и часом, что нет выше удела на свете, как звание монаха».

Однако монашеский идеал Гоголя имеет особенный вид. Речь идет об очищении не только души, но и вместе с нею и художественного таланта. В начале 1842 года он задумал поездку в Иерусалим и получил благословение на это преосвященного Иннокентия (Борисова), известного проповедника и духовного писателя, в ту пору епископа Харьковского. С. Т. Аксаков так рассказывает об этом: «Вдруг входит Гоголь с образом Спасителя в руках и сияющим, просветленным лицом. Такого выражения в глазах у него я никогда не видывал. Гоголь сказал: „Я все ждал, что кто-нибудь благословит меня образом, и никто не сделал этого; наконец, Иннокентий благословил меня. Теперь я могу объявить, куда я еду: ко Гробу Господню“. С этим образом Гоголь не расставался, а после смерти он хранился у Анны Васильевны Гоголь, сестры писателя.

Когда жена Аксакова, Ольга Семеновна, сказала, что ожидает теперь от него описания Палестины, Гоголь ответил: «Да, я опишу вам ее, но для того мне надобно очиститься и быть достойным». Продолжение литературного труда он теперь не мыслит без предварительного обновления души: «Чище горнего снега и светлей небес должна быть душа моя, и тогда только я приду в силы начать подвиги и великое поприще, тогда только разрешится загадка моего существования» (из письма к В. А. Жуковскому, июнь 1842 года).

Паломничество в Иерусалим состоялось только шесть лет спустя, хотя стремление в Святую Землю Гоголь хранил все эти годы, — пытаясь поехать и в 1845 и в 1847 годах.

С лета 1842 года Гоголь живет за границей. Он принимается за чтение книг духовного содержания, уделяя преимущественное внимание святоотеческой литературе. Его письма сороковых годов наполнены просьбами о присылке книг по богословию, истории Церкви, русским древностям. Друзья и знакомые шлют ему творения святых отцов, издаваемые Московской Духовной академией, сочинения Тихона Задонского, Димитрия Ростовского, епископа Иннокентия, номера журнала «Христианское чтение». Присланное Н. М. Языковым «Добротолюбие» (собрание аскетических писаний) стало для Гоголя одной из самых насущных книг.

…..

Сам Гоголь в «Авторской исповеди» так писал о той эпохе своей жизни: «С этих пор человек и душа человека сделались, больше чем когда-либо, предметом наблюдений. Я оставил на время все современное; я обратил внимание на узнанье тех вечных законов, которыми движется человек и человечество вообще. Книги законодателей, душеведцев и наблюдателей за природой человека стали моим чтением <…> и на этой дороге, нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в Нем ключ к душе человека…»

В 1844 году Гоголь делает выписки в особую тетрадь из творений святых отцов и учителей Церкви, пользуясь в основном журналом «Христианское чтение» за 1842 год[1]. Помимо святых Иоанна Златоуста, Василия Великого, Ефрема Сирина, Григория Нисского, Иоанна Дамаскина, Димитрия Ростовского, в этом сборнике содержатся также отрывки из сочинений духовных писателей, современников Гоголя: митрополита Филарета (Дроздова), Задонского Затворника Георгия (Машурина), преосвященного Михаила (Десницкого), протоиерея Сабинина.

В это время — зимой 1843/44 года — Гоголь живет в Ницце у Виельгорских. Здесь он пишет для своих друзей ряд духовно-нравственных наставлений, или «правил», которыми они должны были руководствоваться в повседневной жизни. Покинув Ниццу в марте 1844 года, он напоминает Л. К. Виельгорской, обращаясь одновременно ко всей семье: «Вы дали мне слово во всякую горькую и трудную минуту, помолившись внутри себя, сильно и искренно приняться за чтение тех правил, которые я вам оставил, вникая внимательно в смысл всякого слова, потому что всякое слово многозначительно и многого нельзя понимать вдруг. Исполнили ли вы это обещание? Не пренебрегайте никак этими правилами, они все истекли из душевного опыта, подтверждены святыми примерами, и потому примите их как повеление Самого Бога».

Эту попытку проповеди можно представить себе как подступы к «Выбранным местам из переписки с друзьями» — многие идеи будущей книги содержатся в этих «правилах». Гоголь как бы нащупывает новый для себя жанр, приближаясь к традиции святоотеческой литературы.

Теперь уже продолжение «Мертвых душ» Гоголь не мыслит без постоянной внутренней работы над собой. «Сочиненья мои так связаны тесно с духовным образованием меня самого и такое мне нужно до того времени вынести внутреннее сильное воспитание душевное, глубокое воспитание, что нельзя и надеяться на скорое появление моих новых сочинений», — писал он II. А. Плетневу в октябре 1843 года. А в июле следующего года отвечал Н. М. Языкову на его запрос: «Ты спрашиваешь, пишутся ли „Мертвые души“? Пишутся и не пишутся. <…> Я иду вперед — идет и сочинение, я остановился — нейдет и сочинение».

Напряженная внутренняя жизнь отразилась и на внешнем облике Гоголя. П. В. Анненков, встретивший его в 1846 году в Париже, вспоминает: «Гоголь постарел, но приобрел особенного рода красоту, которую нельзя иначе определить, как назвав красотой мыслящего человека. Лицо его побледнело, осунулось; глубокая, томительная работа мысли положила на нем ясную печать истощения и усталости, но общее выражение его показалось мне как-то светлее и спокойнее прежнего. Это было лицо философа».

Одним из самых трудных в жизни Гоголя был год 1845-й. Его письма этой поры полны жалоб на ухудшающееся здоровье. Болезненность его усугублялась тем, что он «хотел насильно заставить писать себя», тогда как душа его «была не готова» к этому. «Я мучил себя, — признавался он в начале апреля этого года А. О. Смирновой, — насиловал писать, страдал тяжким страданием, видя бессилие, и несколько раз даже причинял себе болезнь таким принуждением и ничего не мог сделать, и все выходило принужденно и дурно. И много, много раз тоска и даже чуть-чуть не отчаяние овладевали мною от этой причины».

В январе-феврале 1845 года Гоголь — в Париже у графа А. П. Толстого. Об этом времени он писал Н. М. Языкову: «Жил внутренне, как в монастыре, и, в прибавку к тому, не пропустил почти ни одной обедни в нашей церкви». Такому образу жизни соответствует и характер его занятий: он изучает чинопоследование Литургии Иоанна Златоуста и Василия Великого на греческом языке, пользуясь библиотекой настоятеля русской посольской церкви протоиерея отца Димитрия Вершинского, который был глубоким знатоком святоотеческой письменности и публиковал свои переводы в журнале «Христианское чтение».

Почти ежедневные посещения церковных служб создавали у Гоголя высокое духовное настроение. В связи с этим он писал в конце февраля 1845 года А. О. Смирновой, что «был сподоблен Богом и среди глупейших минут душевного состояния вкусить небесные и сладкие минуты».

В Париже Гоголь приступает к работе над книгой о Божественной Литургии, оставшейся незаконченной и увидевшей свет только после его смерти. Цель этого духовно-просветительского труда, как ее определил Гоголь, — «показать, в какой полноте и внутренней глубокой связи совершается наша Литургия, юношам и людям, еще начинающим, еще мало ознакомленным с ее значением».

Однако стремление к пониманию сокровенного смысла Литургии возникло у Гоголя не в это время, а гораздо раньше. Еще в 1842 году он писал матери: «…есть много тайн во глубине души нашей, которых еще не открыл человек и которые могут подарить ему чудные блаженства. Если вы почувствуете, что слово ваше нашло доступ к сердцу страждущего душою, тогда идите с ним прямо в церковь и выслушайте Божественную Литургию. Как прохладный лес среди палящих степей, тогда примет его молитва под сень свою». Эта любовь к литургическому слову вызревала постепенно и после нескольких лет заграничных странствий и душевных тревог вылилась в желание передать другим накопленный опыт.

К весне — началу лета 1845 года болезнь Гоголя усиливается. О его тяжком физическом и душевном состоянии свидетельствует православный священник, духовник Жуковского отец Иоанн Базаров, в ту пору настоятель вновь учрежденной домовой церкви в Висбадене. В апреле он получил от Гоголя, жившего тогда во Франкфурте, записку: «Приезжайте ко мне причастить меня, я умираю». Отец Иоанн застал его на ногах. На вопрос, почему он считает свое положение столь опасным, Гоголь протянул руки и сказал: «Посмотрите! совсем холодные!» Однако священник убедил его, что он вовсе не в таком состоянии, чтобы причащаться на дому, и уговорил приехать в Висбаден говеть, что тот и исполнил. Будучи в доме Базарова, в кабинете хозяина, Гоголь по своей всегдашней привычке рассматривал его библиотеку. Увидев свои книги, он воскликнул чуть ли не с испугом: «Как! И эти несчастные попали в вашу библиотеку!» «Это было именно то время, — поясняет отец Иоанн, — когда он раскаивался во всем, что им было написано».

….

В конце июня — начале июля разразился кризис. Как бы предчувствуя неминуемую смерть, Гоголь пишет новое духовное завещание, впоследствии включенное в книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», и сжигает рукопись второго тома. О самом сожжении мы почти не имеем других сведений, кроме сообщенных Гоголем в последнем из «Четырех писем к разным лицам по поводу „Мертвых душ“, напечатанных в той же книге. „Не легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими болезненными напряженьями, где всякая строка досталась потрясеньем, где было много того, что составляло мои лучшие помышления и занимало мою душу“.

В этом же письме Гоголь указал и на причины сожжения: «Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу. <…>

Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости;

бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого».

В несомненной связи с сожжением второго тома и созданием «Завещания» находится и попытка Гоголя в конце июня — начале июля 1845 года оставить литературное поприще и уйти в монастырь. Об этом рассказывает в своих «Записках» Марфа Степановна Сабинина — дочь веймарского православного священника Степана Карповича Сабинина: «Он (Гоголь. — В. В.) приехал в Веймар, чтобы поговорить с моим отцом о своем желании поступить в монастырь. Видя его болезненное состояние, следствием которого было ипохондрическое настроение духа, отец отговаривал его и убедил не принимать окончательного решения»[3]. О состоянии души Гоголя в данный момент свидетельствует и следующий эпизод из рассказа Сабининой: «Моей матери он подарил хромолитографию — вид Брюлевской террасы[4] она наклеила этот вид в свой альбом и попросила Гоголя подписаться под ним. Он долго ходил по комнате, наконец сел к столу и написал: «Совсем забыл свою фамилию: кажется, был когда-то Гоголем». Эта фраза заставляет вспомнить осуждение писателем своих сочинений в библиотеке отца Иоанна Базарова — Гоголь как бы видит себя уже монахом.

В Веймаре Гоголь был вместе с графом Толстым, чьи устремления также были направлены к монашеству. Отзвук поездки в Веймар можно найти в письме Гоголя «Нужно проездиться но России», вошедшем в «Выбранные места…» и адресованном графу Толстому: «Нет выше званья, как монашеское, и да сподобит нас Бог надеть когда-нибудь простую ризу чернеца, так желанную душе моей, о которой уже и помышленье мне в радость. Но без зова Божьего этого не сделать. Чтобы приобресть право удалиться от мира, нужно уметь распроститься с миром. <…> Нет, для вас так же, как и для меня, заперты двери желанной обители. Монастырь ваш — Россия

По словам В. А. Жуковского, настоящим призванием Гоголя было монашество. «Я уверен, — писал Жуковский П. А. Плетневу в марте 1852 года из Бадена, получив известие о смерти Гоголя, — что если бы он не начал свои „Мертвые Души“, которых окончание лежало на его совести и все ему не давалось, то он давно бы был монахом и был бы успокоен совершенно, вступив в ту атмосферу, в которой душа его дышала бы легко и свободно»[5].

Гоголь — одна из самых аскетических фигур нашей литературы. Последнее его десятилетие проходит под знаком все усиливающейся тяги к земному претворению христианского идеала. Не давая важнейших обетов монашества — целомудрия и нестяжания, — он воплощал их в своем образе жизни. «Нищенство есть блаженство, которого еще не раскусил свет. Но кого Бог удостоил отведать его сладость и кто уже возлюбил истинно свою нищенскую сумку, тот не продаст ее ни за какие сокровища здешнего мира».

Однако подлинный трагизм ситуации заключался в том, что монашеский склад был только одной и, вероятно, не главной стороной гоголевской натуры. Художническое начало побеждало в нем; кризис Гоголя — следствие глубочайшего внутреннего конфликта между духовными устремлениями и писательским даром.

Еще по меньшей мере дважды Гоголь пытался если не уйти в монахи, то хотя бы приблизиться к монастырю — в конце жизни он собирался на Афон и несколько раз ездил в Оптину Пустынь. Одним из ключевых моментов его духовного развития стало паломничество в Иерусалим в 1848 году.

О своем намерении совершить путешествие в Святую Землю Гоголь публично объявил в предисловии к «Выбранным местам…», прося при этом прощения у своих соотечественников, испрашивая молитвы у всех в России — «начиная от святителей» и кончая теми, «которые не веруют вовсе в молитву», — и в свою очередь обещая молиться о всех у Гроба Господня.

В 1847 году в Иерусалиме в связи с большим числом паломников из России была основана Русская Духовная миссия. Начальником ее был назначен архимандрит Порфирий (Успенский), впоследствии епископ Чигиринский, крупнейший знаток культуры христианского Востока; в составе миссии находились также иеромонах Феофан (Говоров), будущий епископ Тамбовский, Владимирский и Суздальский, знаменитый Затворник Вышинский (прославленный в лике святых Поместным Собором Русской Православной Церкви в 1988 году), и только что окончивший Петербургскую семинарию молодой священник отец Петр Соловьев. Последний оставил воспоминания о встрече с Гоголем в январе 1848 года на пароходе «Истамбул», следовавшем к берегам Сирии — в Бейрут, откуда миссия должна была отправиться в Иерусалим. Архимандрит Порфирий отрекомендовал Гоголю отца Петра как художника. Гоголь показал тому маленький образ Святителя Николая и спросил его мнения о работе. «По всему видно было, что он высоко ценил в художественном отношении свою икону и дорожил ею как святынею», — вспоминал отец Петр[6].

Из Бейрута Гоголь и его спутник, отставной генерал М. И. Крутов, в сопровождении нежинского однокашника Гоголя, русского генерального консула в Сирии и Палестине К. М. Базили отправились в Иерусалим. Примерно в середине февраля 1848 года в записной книжке Гоголя появляется запись: «Николай Гоголь — в Св. Граде».

Пребывание Гоголя в Святой Земле — довольно неясный эпизод его духовной биографии. Он осуществляет все то, что полагается паломнику: проходит по местам земной жизни Спасителя, говеет и приобщается Св. Тайн у Гроба Господня, молится за всю Россию — подобно своему далекому предшественнику, древнерусскому поклоннику игумену Даниилу, который в XII веке молился здесь за себя и еще больше за Русскую Землю.

Гоголевское описание Литургии у Гроба Господня исполнено высокого воодушевления и теплого чувства: «Я стоял в нем (алтаре. — В. В ) один: передо мною только священник, совершавший Литургию. Диакон, призывавший народ к молению, уже был позади меня, за стенами Гроба. Его голос уже мне слышался в отдалении. Голос же народа и хора, ему ответствовавшего, был еще отдаленнее. Соединенное пение русских поклонников, возглашавших «Господи, помилуй» и прочие гимны церковные, едва доходило до ушей, как бы исходившее из какой-нибудь другой области. Все это было так чудно! Я не помню, молился ли я. Мне кажется, я только радовался тому, что поместился на месте, так удобном для моленья и так располагающем молиться. Молиться же собственно я не успел. Так мне кажется. Литургия неслась, мне казалось, так быстро, что самые крылатые моленья не в силах бы угнаться за нею. Я не успел почти опомниться, как очутился перед Чашей, вынесенной священником из вертепа для приобщенья меня, недостойного…» (из письма В. А. Жуковскому в апреле 1848 года).

Однако в целом паломничество, видимо, не дало тех плодов, на которые Гоголь надеялся, — некоего духовного просветления. «Мое путешествие в Палестину точно было совершено мною затем, — писал он тому же Жуковскому в феврале 1850 года, — чтобы узнать лично и как бы узреть собственными глазами, как велика черствость моего сердца. Друг, велика эта черствость! Я удостоился провести ночь у Гроба Спасителя, я удостоился приобщиться от Святых Тайн, стоявших на самом Гробе вместо алтаря, — и при всем том я не стал лучшим, тогда как все земное должно бы во мне сгореть и остаться одно небесное».

Позднее Гоголь не раз говорил и писал о новой поездке в Иерусалим. Однажды Н.Н. Сорен, рожденная Смирнова, дочь Александры Осиповны, тогда еще маленькая девочка, спросила его: «А меня возьмете в Иерусалим?» Гоголь ответил задумчиво: «Я не скоро поеду; мне нужно прежде кончить дело».

В Иерусалиме Гоголю побывать больше не удалось — как не удалось ему и съездить на Афон, куда он также стремился. Летом 1850 года И. С. Аксаков извещал родных, что получил письмо от А. О. Смирновой, которая пишет, что «Гоголь, вероятно, поселится на Афонской горе и там будет кончать „Мертвые Души“. А в сентябре А. О. Смирнова сама писала Гоголю об его поездке на Афон как о деле, уже для него решенном. Намерения Гоголя подтверждаются и свидетельством одного из его друзей — известного паломника и духовного писателя Святогорца (в мире Семен Авдиевич Веснин, в монашестве — Серафим, в схиме — Сергий). Узнав о кончине Гоголя, он писал из Афонской Козмодамиановской пустыни в апреле 1852 года: „Смерть Гоголя — торжество моего духа. Покойный много потерпел и похворал, — надобно и пора ему на отдых в райских обителях. Жаль только, что он не побывал у нас. Я очень любил его; в Одессе мы с ним видались несколько раз, и наше расставание было условное — видеться здесь. Судьбы Божии непостижимы!“[7]

Вместо Афона Гоголь оказался в Оптиной Пустыни. Помимо чисто паломнических целей, его влек туда и углубленный интерес к свято-отеческой литературе. В середине 1840-х годов по инициативе старца Макария и его духовных чад, Ивана Васильевича Киреевского, известного общественного деятеля и философа-славянофила, и его жены Натальи Петровны Киреевской в монастыре началось издание этой литературы.

В Оптиной Пустыни Гоголь бывал по крайней мере трижды. Впервые он приехал сюда вместе со своим другом М. А. Максимовичем 17 июня 1850 года проездом на юг. Здесь он присутствовал на всенощном бдении, во время которого «молился весьма усердно и с сердечным умилением», потом посетил старцев и через день (19 июня) отправился в имение И. В. Киреевского Долбино, находившееся в сорока верстах от монастыря. Отсюда он написал письмо оптинскому иеромонаху Филарету: «Ради Самого Христа, молитесь обо мне, отец Филарет. Просите вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится и любит молиться, просите молитв обо мне. Путь мои труден; дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо…» Гоголь понял, что оптинский дух стал для него жизненно необходим: «Мне нужно ежеминутно, говорю вам, быть мыслями выше житейского дрязгу и на всяком месте своего странствия быть в Оптинской Пустыни».

О своем впечатлении от поездки Гоголь спустя три недели рассказал в письме к графу А. П. Толстому: «Я заезжал на дороге в Оптинскую Пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Нигде я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное».

Во второй раз Гоголь посетил святую обитель в июне 1851 года. Об этой поездке (выпавшей из поля зрения биографов Гоголя) известно из записи в дневнике оптинского иеромонаха Евфимия (Трунова) от 2—3 июня 1851 года: «Пополудни прибыл проездом из Одессы в Петербург известный писатель Николай Васильевич Гоголь. С особенным чувством благоговения отслушал вечерню, панихиду на могиле своего духовного друга, монаха Порфирия Григорова, потом всенощное бдение в со боре. Утром в воскресенье 3-го числа он отстоял в скиту Литургию и во время поздней обедни отправился в Калугу, поспешая по какому-то делу. Гоголь оставил в памяти .нашей обители примерный образец своего благочестия»[8].

В третий и последний раз Гоголь совершил паломничество в Оптину Пустынь в сентябре 1851 года. 22 сентября он выехал из Москвы в Васильевну на свадьбу сестры, намереваясь оттуда проехать в Крым и остаться там на зиму. Однако, доехав только до Калуги, он отправился в Оптину, а потом неожиданно для всех вернулся в Москву. 24 сентября он был у старца Макария в скиту, а на следующий день обменялся с ним записками, из которых видно, что Гоголь пребывал в нерешительности — ехать или не ехать ему на родину. Он обратился к старцу за благословением, и тот посоветовал ему вернуться в Москву.

По некоторым сведениям Гоголь имел намерение остаться в монастыре. В 1912 году оптинский старец Варсонофий (Плиханков) рассказывал своим духовным детям: «Есть предание, что незадолго до смерти он (Гоголь. — В. В.) говорил своему близкому другу: «Ах, как много я потерял, как ужасно много потерял, что не поступил в монахи. Ах, отчего батюшка Макарий не взял меня к себе в скит

Если это действительно так, то старец Макарий, вероятно, не мог не напомнить Гоголю о его писательском даре, тем более что Гоголь просил у него благословения на свои труды. Сохранилось письмо старца от 21 июля 1851 года (ответ на не дошедшее до нас письмо Гоголя), где он как раз и поддерживает писателя в его творческих планах: «Спаси вас Господи за посещение нашей обители и за <…> намерение составить книгу для пользы юношества…»[9] (речь идет о неосуществленном замысле).

Гоголь был едва ли не единственным русским светским писателем XIX века, творческую мысль которого могли питать святоотеческие писания.

Так, в один из своих приездов в Оптину Пустынь он прочитал здесь рукописную книгу св. Исаака Сирина (с которой в 1854 году старцем Макарием было сделано печатное издание), ставшую для него откровением. На полях 11-й главы первого издания «Мертвых душ» Гоголь против того места, где речь идет о «прирожденных страстях», набросал карандашом: «Это я писал в „прелести“ (обольщении. — В. В.), это вздор — прирожденные страсти — зло, и все усилия разумной воли человека должны быть устремлены для искоренения их. Только дымное надмение человеческой гордости могло внушить мне мысль о высоком значении прирожденных страстей — теперь, когда стал я умнее, глубоко сожалею о «гнилых словах», здесь написанных. Мне чуялось, когда я печатал эту главу, что я путаюсь, вопрос о значении прирожденных страстей много и долго занимал меня и тормозил продолжение «Мертвых душ». Жалею, что поздно узнал книгу Исаака Сирина, великого душеведца и прозорливого инока. Здравая психология, и не кривое, а прямое понимание души встречаем у подвижников-отшельников»[10].

Владимир ВОРОПАЕВ

 

Отцы пустынники и жены непорочны…

Александр Сергеевич Пушкин.

***

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста

И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

(написано после Пасхи 1836 г., за полгода до гибели)

«Ночи Кабирии» — кино на все времена.

«Ночи Кабирии» (и Le notti di Cabiria) — фильм Федерико Феллини о судьбе Кабирии, женщины которая зарабатывает себе на жизнь интимными услугами. В главной роли Джульетта Мазина.

Фильм получил две награды Каннского кинофестиваля 1957 года, включая и приз исполнительнице главной роли, премию «Оскар» в категории «Лучший иностранный фильм года» и премию лучшей актрисе МКФ в Сан-Себастьяне 1957 года.

Чем фильм замечателен с точки зрения православной психологии?

Не смотря ни на что, героиня сохранила в чистоте свою душу.

 

 

Дорога (1954). Фильм Ф. Феллини

ФИЛЬМ Федерико Феллини «Дорога» (1954) считается шедевром мировой кинематографии.

Картина завоевала Серебряного Льва Венецианского кинофестиваля (1954), премию «Оскар» (1957), премию «Бодил» (1956) и еще 50 других наград.

О чем фильм?

О любви к ближнему. Хотя на самом деле сюжет фильма построен на жестоком обращении главного героя с людьми, его окружающих.

САРОВСКАЯ ПУСТЫНЬ И О. СЕРАФИМ САРОВСКИЙ ПОДВИЖНИК

(Публикуется по журналу «Нива» 1903 г. №28).

I

19-го июля нынешнего года в одном из отдаленных уголков России предстоит народное религиозное торжество: мы говорим о знаменитой Саровской пустыни и о предстоящем торжественном открытии мощей преподобного отца Серафима, саровского чудотворца, причисленного к лику святых определением св. синода от 29-го января 1903 года.

 

Общий вид Саровской пустыни с р. Сатиса

Общий вид Саровской пустыни с р. Сатиса

 

В глухой и отдаленной пустыни, до которой и добраться-то трудно в обыкновенное время, нынче, в знаменательный день были построены две деревянные церкви. одна во имя Живоносного источника, а другая во имя Преображения Господня. Существовала еще третья церковь — в пещерах — во имя преподобных Антония и Феодосия печерских.

В 1706 году именным повелением императора Петра I-го был утвержден общежительный монастырский чин Саровской пустыни, а в 1711 году монастырю была дана, по просьбе схимонаха Исаакия, грамота от знаменитого Стефана Яворского, состоявшего тогда в сане митрополита рязанского и муромского.

Преподобный Серафим Саровский

Преподобный Серафим Саровский

 

19-го июля, будет великое празднество и грандиозное скопление народа. Мы сказали, что торжество прославления отца Серафима будет народным: действительно, память «старца саровского» особенно чтит наш народ, ему в особенности понятны и дороги деяния и подвиги отца Серафима, пользовавшегося еще при жизни любовью и популярностью почти во всей России. Отец Серафим окончил свою земную жизнь уже 70 лет тому назад, но память о нем живет в народе, словно он только что отошел из мира. Торжественное открытие его мощей и саровские празднества еще сильнее оживят воспоминания о нем и о самой пустыне, которую он так прославил своим подвижничеством, своей святой, учительной и созидательной жизнью.

Краткая история Саровской пустыни такова:

На ее месте находился прежде татарский городок Сараклыч или Саракнич, и жил в нем некий татарский князь Бехан, происходивший по прямой линии от Батыевых сподвижников. По взятии Казани Иоанном Грозным татарским владетельным князьям пришел конец; погиб и Бехан, и место, где он владел и княжил, подверглось разорению, запустело и стало называться «Старым Городищем». Спустя довольно долгое время, здесь появляются отдельные пустынножители, из которых приобрели некоторую известность «три монаха», жившие здесь один после другого. Наконец, уже в 1699 году в Старое Городище пришел на постоянное проживание из города Арзамаса (верст за шестьдесят) схимонах Исаакий, арзамасский уроженец; и когда к нему присоединилось для совместного жительства еще несколько людей, то он положил здесь начало монастырю и был первым строителем столь прославившейся впоследствии Саровской пустыни. Монастырь был учрежден в 1705 году на подаренной кадомским помещиком, князем Даниилом Ивановичем Кугушевым, земле.

Монастырь состоял вначале из нескольких выкопанных схимонахом Исаакием и его сотрудниками пещер, а позднее «В нынешняя лета, — гласил между прочим текст этой грамоты: — прошедшаго 1705 году, по Указу Благочестивейшаго, Великаго Государя, Царя и Великаго Князя Петра Алексиевича, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца, и по грамотам Его Царскаго Пресветлаго Величества из казеннаго приказу о земном владении, такожде и из Патриаршаго приказу о церковном строении в уезде града Арзамаса на речках Сатисе и Саровке, на Старом Городище, пустом и лесном месте, от жительства людскаго в удалении, с единой стороны от Арзамаса пятьдесят верст, а с другой стороны — Темникова тридесять верст, строителю иеромонаху Исаакию с братиею (которой прежде сего на оном месте, пользы ради души своея, многия лета в уединении живяше по челобитью его), Указ Его Государев и благословение Архиерейсисое дадеся, и построен храм Божий в честь Пречистыя Девы Богородицы Марии, Живоноснаго ея источника и собрашася тамо жити монахи постническаго жития в прославление и славословие имене Божия чиновным церкве Господня установленным пением. И ради любве Божия, — продолжает грамота: — вси восхотеша там пребывати и благоискусно монашествовати, уставиша житие общее в келлиях своих, и зовется ныне Сатисоградасаровский пустынный монастырь».

 

Двор в Саровской пустыни

Двор в Саровской пустыни

 

Очень длинная и кудряво написанная грамота говорит далее о тех идеалах, которые поставили себе иноки, и, вообще, повторяет «чин» монастыря. Иноки, как они сами согласились и чему просят утверждения, должны «лобызати пустынное безмолвное житие во всяком терпении и в послушании у настоятеля быть безо всякого роптания. Пищу и питие и всякую вещь в монастыре и келлиях иметь обще, и никому в монастыре у себя и за монастырем у сродников и у прочих мирских людей и нигде, же всяких вещей, пищи и одежд и имения отнюдь не держать, и своим ничесого ни малыя вещи не называть, и без благословения настоятелева кто когда времени своего имать быти в келлиях ничего не делать, и за монастырь к сродникам и к прочим людям не ходить, пение церковное по уставу и преданное правило келейное исправлять всем в общем собрании благочинно и единогласно; вина, пива и всякого пьянственнаго пития настоятелю и прочей всей братии не пити и в обители сей не держать, а кто что Бога ради милостыню подаст, или вклад в сей монастырь деньги или какия вещи на пищу и одежду и какое либо церковное строение и на дело монастырское, то все отдавать в казну монастырскую общую и о том не прекословить».

Грамота заканчивается еще несколькими подобными поучениями и подписю: «Сию грамоту десницею моею подписах и укрепих, мироздания 7219 лета, от Рождества Бога Слова 1711 году, месяца Марта в 15 день. На подлинной грамоте было еще сверх того подписано: «Смиренный Стефан Митрополит рязанский и Муромский, Святейшаго Всероссийскаго Престола Патриаршаго Блюститель между Патриаршеством».

При грамоте были приложены еще и следующие стихи Стефана Яворского, посвященные пустынножителям саровским:

Братья, блюдитеся, черну нося ризу,
Имейте смирение, око держа низу.
Убегайте гордыни, тщеславия злаго,
Еже погубляет всем небесное благо.
Зависть, славолюбие и гнев отлагайте,
Постом и молитвою оных прогоняйте.
Лицемерства, лености лишатися тщитесь,
Но смиренно постяся, в молитвах трудитесь:
Едино и общее всем вам, всем да будет,
Не сумнитесь, понеже Бог вас не забудет.

II.

Преп. Серафим, идущий в свою пустыньку. Набросок с картины, находящейся в часовне над могилою св. Серафима

Преп. Серафим, идущий в свою пустыньку. Набросок с картины, находящейся в часовне над могилою св. Серафима

 

С основанием Саровской обители были связаны в свое время различные легенды и знамения: виднелся свет, сходящий с неба на Саровскую гору; слышен был колокольный звон, хотя еще не было колоколов. Народное внимание и симпатия к обители отметили ее возникновение этими поэтическими сказаниями. Впоследствии Саровская обитель стала насчитывать в рядах своих иноков нескольких известных подвижников, которые с особенной любовью «благоискусно монашествовали» и «лобзали пустынное безмолвное житие». К их числу принадлежат иноки: Марк, Лев, Дорофей, Илларион и Серафим. В особенности прославился последний — и вот нынче, 19-го июля, церковь и народ будут торжественно чествовать его память при открытии его мощей и при прославлении его святого отныне имени.

Отец Серафим остался в народной памяти ветхим, согбенным, но всегда радостным и ласковым старцем, охотно беседовавшим со всеми, кто посещал его. Таким он был именно в последний период своей долголетней жизни. Поучать и беседовать с мирянами он стал собственно уже только тогда, а ранее было время, когда он выдерживал строгое углубленное в себя молчание и подвергал себя полному затвору, т. е. исчезновению не только для мира, но и для своей братии — монахов.

Шуба преп. Серафима

Шуба преп. Серафима

В истории этого святого человека ярко сияет удивительная нравственная выдержка и колоссальная работа над собой, над своей волей, которая покорила слабое и бренное тело отца Серафима такому могучему, всепроникающему духу, что слова и примеры его производили неотразимое влияние на всех людей, без исключения. Ласковый и кроткий в обращении, он являл необычайную мощь нравственного убеждения, и, обладая этим драгоценным для наставника и руководителя качеством, он сеял ниву добра в сердцах окружавших его и встречавшихся с ним людей.

 

О. Серафим, в мире Прохор Мошнин, родился 19-го июля 1759 года в г. Курске и происходил из купеческого сословия. Рано лишившись отца, он получил воспитание всецело под влиянием своей умной и доброй матери Агафии Мошниной, которая сумела развить и поддержать рано определившуюся в мальчике склонность к религиозности и к созерцательно-вдумчивой жизни. По преданию, Прохор еще в детском возрасте находился под особым попечением Промысла: так, однажды, когда ему было 7 лет, он осматривал строящуюся колокольню и упал с самого ее верха вниз, но остался цел и невредим.

Старший брат его имел свою лавку в Курске, и Прохора пробовали приучить к торговому делу, но у него не лежало к торговле сердце. Зато он не пропускал ни одной церковной службы, изучал св. Писание и, наконец, стал поговаривать о монашестве. Мать не препятствовала всему этому, и, с ее благословения, юноша Прохор отправился на 17-м году своей жизни в Киев на поклонение святым угодникам. В Киеве он узнал о некоем прозорливом затворнике о. Досифее и обратился к нему за наставлением. Прозорливый старец, узнав его намерение —поступить в монастырь, указал ему на Саровскую обитель, и Прохор, послушавшись его, отправился туда и прибыл в нее 20-го ноября 1778 года. В этот знаменательный день Саровская пустынь впервые приняла к себе будущего святого мужа.

 

Сапоги и лапти преп. Серафима

Сапоги и лапти преп. Серафима

 

Строителем пустыни в то время был Пахомий, курский уроженец, лично знавший Мошниных. Он с любовью принял юношу Прохора и определил его в число послушников. До 25-летнего возраста Прохор проходил трудный искус и лишь 13-го августа 1786 года был пострижен в монахи, при чем ему было дано имя Серафим («пламенный») за его чисто-пламенное усердие к подвигам и трудам.

Рукавицы преп. Серафима

Рукавицы преп. Серафима

 

В том же 1786 году о. Серафим был посвящен в сан иеродиакона. В новом своем сане о. Серафим, при всеобщей к нему любви, продолжал ревностно служить Богу, и его стали посещать видения, во время которых он видел ангелов, слышал их пение, а однажды, в великий четверг во время богослужения, он увидел в церкви облако, а на нем Спасителя, окруженного небесным воинством. Эти видения еще более укрепили в нем веру и жажду христианских подвигов, и о. Серафим с еще большим рвением отдался аскетической жизни.

В 1793 г. он был посвящен в сан иеромонаха и вскоре после того, с благословения настоятеля, он уединился в сосновом лесу на берегу р. Саровки, в пяти верстах к востоку от монастыря. Построив себе маленькую келью, он проводил здесь время в труде, посте и молитве. Один из его подвигов того времени долго был тайною для всех и обнаружился лишь гораздо позднее: о. Серафим, как оказалось, молился 1.000 ночей под ряд, стоя на камне в подражание древним столпникам. Камень этот находился в глухом лесу, на полпути между кельей и обителью. Питался он хлебом и овощами, которые сам садил и выращивал в устроенном им огороде. В продолжение всего своего тогдашнего подвижничества о. Серафим постоянно носил одну и ту же убогую одежду: белый полотняный балахон, кожаные рукавицы, кожаные бахилы, а поверх них лапти, головным убором служила ему поношенная камилавка. На балахоне висел крест, которым благословила его, отпуская из дома, мать, а за плечами сумка, в которой о. Серафим постоянно носил с собою Евангелие.

Мантия преп. Серафима

Мантия преп. Серафима

 

Носил он и вериги. Проводя время в постоянном тяжелом труде (он возделывал огород, колол и рубил дрова и пр.), о. Серафим, сохранял все время благодушное настроение и работал с пением молитв, тропарей и канонов. Хлеб он забирал с собою по воскресеньям из монастыря на всю неделю и делился потом им с зверями и птицами. Впоследствии он стал воздерживаться и от хлеба, питаясь почти исключительно овощами со своего огорода. К пустынножителю стали вскоре являться посетители, а однажды он подвергся нападению и разбойников: последние стали требовать у о. Серафима денег, полагая, что ему приносят обильное денежное даяние его многочисленные посетители.

О. Серафим уверял их: «я ни от кого ничего не беру», но злоумышленники не поверили ему и страшно избили его. Обыскав всю келью и, разумеется, ничего не найдя, они скрылись, а о. Серафим на другой день, весь окровавленный, чрез силу добрался до обители. От предложенной ему врачебной помощи он, однако, отказался, а просил «предоставить жизнь его Богу и Пресвятой Богородице» и, спустя несколько дней, чудесным образом исцелился. А раны его были поистине ужасные: у него была, как потом оказалось, проломлена голова, перебиты ребра, разбита грудь, и все тело было измято и покрыто ранами.

После этого он оставался около 5 месяцев в обители. Разбойники были потом найдены и понесли суровую кару, но о. Серафим выхлопотал им помилование, заявив, что лучше пусть его удалять из обители, но только не подвергают этих крестьян наказанию.

Колокольня

Колокольня

 

Усиливая свои подвиги, о. Серафим после смерти настоятеля обители о. Исаии, наложил на себя обет молчальничества. К посетителям он более не выходил, и если ему случалось встретить неожиданно в лесу кого-либо из людей, он падал ниц лицом и до тех пор не поднимал глаз, пока встретившийся не проходил мимо.

Пищу носили ему в пустынь послушники обычно раз в неделю: придя в келью о. Серафима, послушник клал принесенное (обыкновенно хлеб или квашеную капусту) на лоток. Со своей стороны, о. Серафим клал туда же или частицу хлеба или щепоть капусты: этим он безмолвно показывал, чего ему принести в следующий раз.

Таким образом, он безмолвствовал в течение целых трех лет, а затем предпринял другой подвиг — затвор: он водворился в прежней своей монастырской келье, к себе никого не принимал, сам никуда не выходил и не говорил ни с кем ни слова. В сенях кельи о. Серафим поставил дубовый гроб для напоминания о смертном часе. Так провел он несколько лет, и только с 1815 г. он ослабил строгость затвора и молчания, и его стали посещать как братия, так и посторонние люди. О. Серафим охотно беседовал с ними, укреплял в них веру и наставлял на добрый путь. Иногда бывало у него до 2000 посетителей в день.

По преданию, к нему явилась, 25-го января 1825 г., Богоматерь и разрешила о. Серафиму окончательно оставить затвор и посещать пустыньку, столь излюбленную им прежде. С тех пор святитель почти каждый день ходил туда; к нему приносили и приводили больных, и он исцелял их, при чем особенно много было исцелено им различных душевно-больных и «одержимых» людей. Случаи исцеления бывали не только по молитвам о. Серафима, но даже и от воды из его источника.

 

Гостиница для приезжих

Гостиница для приезжих

 

 

Саровские калеки перехожие

Саровские калеки перехожие

 

Благодаря заботам о. Серафима были устроены в ту пору женские обители Дивеевская, Зеленогорская и Ардатовская. Особенно много о. Серафим заботился о первой из этих обителей. К дивеевским сестрам он питал особо-теплое чувство, помогал им, чем только мог, устроил им храм и завещал им после своей смерти всю свою келью, в которой он жил в пустыньке, со всеми вещами и иконами. Дивеевская обитель получила в честь о. Серафима название «Серафимо-Дивеевской».

Часовня над могилой преп. Серафима

Часовня над могилой преп. Серафима

 

За год до кончины о. Серафим почувствовал упадок сил. Он стал реже ходить в пустынь и менее принимать посетителей. В конце 1832 г. он предсказал свою смерть и указал место для могилы. 1-го января 1833 г. он в последний раз приобщился в церкви Св. Тайн, простился с братиею, сделал обычное поклонение образам и престолу и спокойно ушел из храма в келью. В течение дня он три раза ходил на место, указанное им для своего погребения, а вечером пел в своей келье пасхальные песни.

О. Серафим предсказал, что его кончина «откроется пожаром». Утром 2-го января 1833 г. монах Павел, живший рядом с о. Серафимом, заметил в коридоре близ его кельи дым и сообщил об этом братии. Когда вошли в келью, то увидели о. Серафима стоящим на коленях пред иконою Богоматери и сложившим крестообразно на груди руки. Возле него на столе тлели от упавшей свечи книги и холсты. Когда погасили тлевшие вещи и стали осторожно будить старца, полагая, что он жив, ответа от него не последовало: он спал вечным сном.

Как только в окрестностях обители распространилась весть о кончине старца, туда собралось громадное количество народа, духовным руководителем которого был так долго почивший старец. О. Серафим был погребен игуменом о. Нифонтом на 8-й день по кончине на том месте, которое он указал при жизни.

III

Церковь Живоносного источника и Успенский собор

Церковь Живоносного источника и Успенский собор

 

Саровская пустынь в настоящее время имеет вид обширного и величественного монастыря. Она окружена со всех сторон густым хвойным лесом и изобилует красивыми пейзажами. Пустынь расположена на высокой горе, при слиянии речек Сатиса и Саровки, и самое красивое впечатление производит на посетителя с той дороги, которая идет в Дивеевский монастырь.

Все здания монастыря каменные. Громадные двух этажные корпуса, назначенные для братских келий и расположенные между четырьмя угловыми банями, служат вместо каменной ограды, при чем южный и северный фасады почти висят над обрывами.

Над главными западными воротами возвышается величественная колокольня, вышиною более 40 сажен. Из храмов обители прежде всего останавливает на себе внимание чудный пятиглавый храм Живоносного источника.

Он очень красив и снаружи, и внутри. Алтарь отделен от храма резным, золоченым с колоннами иконостасом. За клиросами находятся такие же резные и золоченые киоты, в которых помещаются иконы: за правым клиросом — икона Живоносного источника Божией Матери, пред которою часто молился о. Серафим, а за левым — Успения Богоматери. Громадный купол, в котором написана св. Троица и Собор всех святых, покоится на 4-х столбах, из которых два находятся в храме, а другие два — в алтаре, за иконостасом.

Источник преп. Серафима в настоящем виде с часовней и купальней

Источник преп. Серафима в настоящем виде с часовней и купальней

 

За «Источницким» храмом находится еще более величественный, главный храм пустыни —Успенский собор, в котором находится главная святыня обители — могила отца Серафима. Собор этот заложен в 1770 году, и глядя на него, можно проследить всю его историю. Вначале собор был небольшой храм, простой архитектуры. Затем, когда увеличились потребности (а вмести с тем и средства обители), к нему был пристроен храм больших размеров, в двое выше и с главою. Новая пристройка была обращена в храм, а прежний храм был сделан алтарем. Но вскоре и этот храм оказался тесным для массы богомольцев, посещавших Саровскую пустынь, и, вот, к прежнему (второму) храму был присоединен новый — нынешний, громадный пятиглавый собор. 191/3 сажен длины, 13 сажен ширины и 28 сажен вышины. Прежний храм был обращен в алтарь главного предела, а алтарь бывшего до того храма (первоначальный храм) — в ризницу.

Новый храм отличается роскошью и художественностью своего внутреннего устройства. Громадный иконостас покрытый иконами художественного письма в дорогих ризах. Средние царские врата, изображающие Сошествие Св. Духа на апостолов, и боковые — на которых изображено Благовещение Богоматери, исполнены с замечательным искусством. Над средними царскими вратами находится храмовая икона Успения Пресвятой Богородицы — копия с чудотворной иконы, находящейся в Киево-Печерской лавре.

Место камня, на котором преп. Серафим молился 1000 ночей

Место камня, на котором преп. Серафим молился 1000 ночей

 

За алтарем правого предела этого собора устроена над могилою о. Серафима часовня. Здесь, именно, и погребен старец.

Часовня не велика: она едва достигает и аршин длины и ширины и 4 аршин высоты. Она находится в углу, который образуют алтарные стены главного алтаря и правого придела, так что эти две стены заменяют две стены часовни, а другие стены ее сооружены из железных рам со стеклами. Для входа и выхода служат две двери с восточной стороны. Железную па 4 ската крышу часовни венчает небольшая глава с крестом.

Внутри часовни устроены надгробия над могилами о. Серафима и схимонаха Марка, и находится могильная плита над могилою схимонаха Льва. На надгробии, устроенном над местом успокоения о. Серафима, с западной стороны, находится картина, изображающая его кончину, а на противоположной стороне два опущенных пламенем вниз факела в венке. На южной стороне надгробия имеется надпись:

«Под сим знаком погребено тело усопшего раба Божия иеромонаха Серафима, скончавшегося 1833 года, января 2-го дня, который поступил в сию Саровскую пустынь из курских купцов на 17 году возраста своего, скончался 73 лет. Все дни жизни посвящены были во славу Господа Бога и в душевное назидание православных христиан, в сердцах которых и ныне Серафим живет».

Церковь преп. Зосимы и Савватия, в которой св. престол собственноручно устроен преп. Серафимом

Церковь преп. Зосимы и Савватия, в которой св. престол собственноручно устроен преп. Серафимом

 

На двух стенах часовни помещены изображения из жизни о. Серафима: моление его на камне; явление ему Богоматери в день Благовещения; о. Серафим, идущий в пустыньку; о. Серафим, беседующий с мирянами; он же, кормящий медведя; кончина о. Серафима и пр.

На восточной стене часовни помещена икона Божией Матери — «Умиление», — копия с той иконы, пред которою скончался о. Серафим.

Часовня устроена 10 лет тому назад при игумене Рафаиле.

Недалеко от могилы о. Серафима находится и его келья, помещающаяся в южном корпусе. В настоящее время часть этого корпуса разобрана, оставлена одна келья о. Серафима, и над нею возводится большой каменный храм, во имя Живоначальной Троицы. Келья очень маленькая, имеет два окна и лежанку, выложенную образцами. Здесь хранятся вещи о. Серафима: мантия, клобук, крест и обгоревшее евангелие, за чтением которого он скончался. Тут же сохраняются и волосы о. Серафима, спавшие с его головы после избиения его разбойниками в пустыни.

Надгробие над могилой преп. Серафима

Надгробие над могилой преп. Серафима

 

В настоящее время келья сплошь заставлена иконами в ризах и киотах, пред которыми горит множество свеч и лампад. Это все жертвы разных благотворителей.

Кроме описанных храмов, в Саровской обители находятся еще следующие церкви: во-первых, церковь во имя св. Иоанна Крестителя, воздвигнутая на массивной сквозной каменной арке у подошвы горы. Под этой церковью устроен большой бассейн воды, стекающейся сюда из родников, которые бьют в большом количестве из горы. Вблизи церкви находятся пещеры, вырытые спасавшимися здесь некогда подвижниками. Там доныне существует даже церковь во имя киево-печерских чудотворцев — одна из самых древнейших в обители, и в ней бывает раз в год служба. В пещерах можно видеть железные кресты, пояса и вериги — очень тяжелые, принадлежавшие подвизавшимся здесь схимникам.

Затем имеется еще церковь во имя преп. Зосимы и Савватия, помещающаяся в северном корпусе монастыря. В этой церкви замечателен престол, из кипарисового дерева, —представляющий собою дело рук о. Серафима, который лично вырезал и устроил его.

 

У колодца в Саровской пустыни

У колодца в Саровской пустыни

 

 

Бараки, сооруженные в Саровской пустыни для богомольцев

Бараки, сооруженные в Саровской пустыни для богомольцев

 

Типы саровских богомольцев. Богомолец из крестьян

Типы саровских богомольцев. Богомолец из крестьян

 

Есть еще небольшая церковь во 2-м этаже монастырской колокольни, построенная во имя св. Николая Чудотворца. Под нею помещается монастырская библиотека с массою ценных книг и рукописей. На верху колокольни находится часовой механизм, снабженный курантами, отбивающими минуты, четверти и часы.

Налево от колокольни (с монастырского двора) в монастырском корпусе помещается больница с церковью во имя св. Пантелеймона. Больница устроена на несколько кроватей и предназначена не только для монашествующих или монастырских рабочих, но и для всякого посетителя, имевшего несчастие заболеть во время своего пребывания в обители. В больнице бывает несколько тысяч амбулаторных посещений в течение года. Лекарства болящим отпускаются бесплатно из имеющейся при больнице аптеки. При больнице живет фельдшер-монах, а врач наезжает время от времени из г. Темникова.

В одной версте на юго-восток от пустыни находится так-называемый «источник о. Серафима» — место, чрезвычайно усердно посещаемое богомольцами. Они пьют воду источника и купаются в ней, и — бывали примеры — эта вода исцеляла больных. Над источником устроена часовня, а вода из него проведена в особое здание рядом, в котором устроены купальни.

Типы саровских богомольцев. Богомолец из крестьянок

Типы саровских богомольцев. Богомолец из крестьянок

 

Дорога от обители к источнику все время идет по берегу речки Саровки. По дороге попадается несколько колодцев, вырытых, по преданию, самим о. Серафимом.

Богомольцы, обыкновенно, идут от источника далее, в дальнюю пустыньку о. Серафима, и по дороге посещают часовню, воздвигнутую на том месте, где о. Серафим молился на камне 1.000 ночей. Самого камня теперь тут уже нет: он был разделен на две части, одна из которых хранится теперь в Дивеевском женском монастыре, а другая в келье о. Серафима в пустыне.

Келья дальней пустыньки, в которой так любил уединяться саровский подвижник, находится ныне в том же Дивеевском монастыре, а на ее месте устроена копия. По завещанию о. Серафима, в Дивеевскую обитель были переданы и все вещи из пустыни.

Саровская пустынь владеет в настоящее время огромным количеством земли (до 10.000 десятин пашни и 15.000 десятин леса) и ведет правильное хозяйство. Одних рабочих в пустыни набирается в горячее рабочее время до 700 человек. Собственно, монашествующих в пустыни с о. игуменом Иерофеем во главе теперь около 300 человек. Устав обители доныне сохраняется тот же самый, который был введен при ее основании и с общими чертами которого читатели познакомились из вышеприведенной грамоты Стефана Яворского.

Саровская обитель издавна славится своим гостеприимством, и в летнее время ее посещает бесчисленное множество богомольцев, которым она всегда дает бесплатное помещение и содержание. Нынешние торжества вызовут, без сомнения, из ряду вон выходящий наплыв посетителей: произойдет исключительное скопление народа, который не поместится в гостиницах и бараках и будет окружать и днем и ночью всю обитель своею живою сплошною массою. И великое торжество свершится пред глазами всей этой народной массы — торжество чудное и радостное для всех тех, «в сердцах которых и ныне о. Серафим живет».

Источник: http://www.eshatologia.org/955-sarovskaya-pustin-i-o-serafim-sarovskiy-podvizhnik.html

«Моя прекрасная леди»

«Моя прекрасная леди» (англ. My Fair Lady) — фильм режиссёра Джорджа Кьюкора. Он создан по мотивам пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион» и  мюзикла Фредерика Лоу.

Время и место, в котором происходят события — это царствование короля Эдварда VII на просторах лондонских улиц, площадей, театров, ипподрома, светских и богатых домов.

В ролях: Одри Хепберн, Рекс Харрисон, Стэнли Холлоуэй и др.

Сюжет донельзя прост. Классическая канва из грязи в князи разворачивается перед нами.

Профессор Генри Хиггинс и бывший колониальный военный туз, прибывший из Индии в Лондон, неожиданно для себя заключают пари о том, что по словам профессора «из этой дранной кошки»  он может сделать герцогиню. Платил полковник, а лингвист обучал Элизу фонетике и манерам.

Дело у «профессоров» спорилось, но и Элиза не отставала. Не все гладко было в отношениях троицы, но результат превзошел все ожидания. Элизу приняли за свою в свете!

Напрашивается вопрос: если бы главные герои были крещены в православной вере то кто оказался бы настоящим христианином в том деле? Предполагается ответ, что Элиза. Но кто-то возразит и скажет: Пикиринг, потому что он платил. Кто-то пошутит и заявит, что профессор, потому что учил.

Почему все-таки Элиза? Потому что ее терпение, старание, смирение с ситуацией, сделало из нее действительно герцогиню духа.

 

«Леон Морен, священник»

«Леон Морен, священник»- драма французского режиссера Жана-Пьера Мельвиля. В главных ролях: Жан-Поль Бельмондо и Эммануэль Рива.

Фильм рассказывает о взаимоотношениях между священником и молодой женщиной. Однако их отношения строятся на духовных диалогах, а не на телесных устремлениях.

Героиня фильма пришла на исповедь ярой атеисткой, а вот чем закончились их последующие разговоры, вы можете узнать, если не поленитесь досмотреть фильм до конца. Он считается шедевром во французском кинематографе.

«Маменькины сынки» Федерико Феллини

«Маменькины сынки» (итал. I Vitelloni) — третий фильм Федерико Феллини, который он снял в 1953 году.

Фильм рассказывает о молодых людях живущих в провинциальном городке на берегу моря.

Ряд историй о любви, верности в семье, строгости нравов и развлечениях заставляют задуматься о суете нашей жизни.