«Белый шейх» или проверка на верность.

«Белый шейх» (итал. Lo Sceicco Bianco) —  второй фильм в творчестве Федерико Феллини. В ролях: Альберто Сорди, Брунелла Бово.

kinopoisk.ru

Сюжет фильма довольно прост. Семейная пара приезжает в Рим на медовый месяц. Однако у жены существует иная цель пребывания в Вечном городе. Она хочет встретиться с любимым артистом, что обманным способом и осуществляет. Муж находится в паническом ужасе.

Однако именно это похождение за пределы семейных уз открывает глаза девушке и на героя ее грез и собственного мужа.

Вряд ли стоит подражать действиям героини Феллини, ибо православная психология гласит:

Любовь моя, помоги мне!

Любовь моя, помоги мне!

Amore mio aiutami

Режиссер: Альберто Сорди. В ролях: Альберто Сорди, Моника Витти.

Семья, как семья, но неожиданно жена рассказывает мужу о своей влюбленности к мужчине, с которым постоянно сидит рядом на концертах. Сначала это похоже на фарс, потом ситуация становится угрожающей. В итоге она получается трагической для семьи.

 

Что по поводу отношений семейных отношений говорит императрица Александра Федоровна?

Герой фильма «Любовь моя, помоги мне!»стремился ко всему этому, но плотские желания жены взяли верх над всеми святыми законами семейной жизни.

«Золото Неаполя» ( L’Oro di Napoli)

«Золото Неаполя» ( L’Oro di Napoli) —  трагикомедия, состоящая из шести новелл. Режиссёр: Витторио Де Сика.

Любопытна новелла «Пицца в кредит» (Pizze a credito), где неверная жена говорит мужу, что идет в церковь, а сама бежит в это время к любовнику.

В главной роли: Софи Лорен.

 

Что говорят о неверности святые отцы?

Простите, вы за или против?

Простите, вы за или против?

Scusi, lei è favorevole o contrario?

pic

 

 

Режиссер: Альберто Сорди

В ролях: Альберто Сорди, Юджин Уолтер, Тина Омон, Анита Экберг, Сильвана Мангано, Джульетта Мазина.

В шестидесятые годы ХХ века в Италии католической церковью был официально разрешен развод. Общество разделилось на два лагеря. Одни одобряли это решение, а другие были категорически против.

В  фильме Альберто Сорди играет преуспевающего дельца. На публике он демонстрирует жизнь порядочного человека, однако в личной жизни все обстоит далеко от идеала.

У него есть законная жена, которую он видит лишь издалека, потому что на каждый день в неделю, кроме выходного, у него существует отдельная любовница.

Чему учит фильм грамотного христианского зрителя? Он еще раз напоминает нам о том, как смешны и уродливы все эти похождения направо или налево от семейной жизни, как они опустошают душу, как в итоге развод открывает дорогу в одиночество вдвоем и ведет к печальному исходу.

Что говорят святые отцы по поводу разводов?

Святитель Иоанн Златоуст: «Разводиться дело противное как природе, так и Божественному закону. Природе – поскольку рассекается одна плоть, закону – поскольку вы покушаетесь разделить то, что Бог соединил и не велел разделять».

«Как во время болезни мы не отсекаем больного члена, а исцеляем его, так будем поступать и с женой. Если есть в ней какой-нибудь порок, то не жену отвергай, но истребляй порок».

Святитель Филарет Московский: «Не может ли нужда извинить отступление от брачного закона, например когда от несчастного супружества ищут другого супружества? – Никак. Что может быть несчастнее мужа, у которого жена безумна до такой степени, что ее нужно держать на цепи? Но правило церковное говорит, что и в сем случае он не должен оставлять ее и искать другой.

Кого несчастное супружество постигло по неисповедимой судьбе Божией, тот должен терпеть оное как испытание от Бога, а кого – вследствие нерассудительного выбора, тот должен терпеть оное как наказание за свою безрассудность».

Серафим Саровский заслужил почитание при жизни

Серафим Саровский заслужил почитание при жизни

– Недавно по Facebook сильно разошелся, около 200 публикаций, отзыв на вашу книгу игумена Петра (Мещеринова), серьезного, авторитетного человека, одного из создателей молодежного движения «Даниловцы», музыковеда, переводчика ранних протестантов, постоянного автора и «Правмира», и сайта Богослов.RU. Думаю, уже видели?

– Нет.

– Тогда я просто прочту.

Вышла книга Валентина Степашкина «Серафим Саровский». …Главное в ней то, что автор является ученым-исследователем и что он строит жизнеописание своего героя и разбор его наследия на основании архивных документов, с которыми работал.

…Автор очень почитает преподобного, поэтому редко делает какие-либо определенные выводы, просто приводит то, что соответствует документам. Но от выводов никуда не деться, потому что из документов видно следующее: 1) колокольни не было; 2) камня не было; 3) кормления медведей не было; 4) разбойников не было; 5) беседы с Мотовиловым не было… Ну, и так далее. Думаю, что сказанного уже достаточно.

Мотовилов разобран по косточкам – психически нездоровый человек, все, что с ним связано, не заслуживает доверия. Про заместительную смерть Елены Мантуровой и вовсе не сказано ни слова… Общение батюшки Серафима с дивеевскими сестрами приведено, но оговорено, что старец такого не мог говорить… В итоге преподобный Серафим предстает пред нами как человек-загадка. Достоверно сказать о нем можно очень немногое, все остальное – фантазии разной степени вероятности.

Говорил я об этом с одной моей доброй знакомой, она сказала: «Ну да, конечно, но простой народ во все это верит… что же сделаешь? Пусть, вреда-то нет». И многие так считают – но я с этим решительно не согласен. Вред есть – он заключается в том, что в церковную жизнь вносится ложь, что таким образом и формируется «православная субкультура», которая порой прямо противоположна истинному христианству.

Это не шутка, не частное дело – в Курске стоит памятный знак «На этом месте упал с колокольни…» Камень вделывается в иконы и возится как святыня по городам и весям. Что это, если не дезориентация, не подмена Евангелия Христова «бабьими баснями» (цитата из 1-го послания к Тимофею)? И ведь долг церковного пастырства – отстаивать правду, а не потакать кликушеству полуязыческого народа. Но, увы, похоже, осознание этого современными пастырями – дело будущего, и, скорее всего, не совсем близкого.

Очень полезная книга… и я ее всячески рекомендую.[1]

– Спасибо.

– В связи с этим вопрос. Почитание батюшки Серафима включает в себя давно ставшие привычными для нас эпизоды его жития, от которых образ батюшки просто-таки неотделим. И сама постановка вопросов по отношению к такого рода вещам, не говоря уже о получении не вполне привычных ответов, требует дерзновения. Как все было в действительности? Может быть, так. Или не совсем так. Или совсем не так. Чтобы ставить такие вопросы и делать такие утверждения, нужны, во-первых, смелость, а во-вторых, ответственность за свои слова. Какова здесь ваша позиция?

– Моя позиция такая. Преподобный Серафим Саровский – замечательный человек, родившийся в городе Курске, и уникальный святой, на земле Русской просиявший, которому не нужны какие-то волшебства и мифы. Он заслужил почитание еще при жизни, и не надо его жизнь как-то приукрашать различными придумками. Я должен высказаться по тем позициям, которые назвал уважаемый отец Петр.

Во-первых, падение с колокольни. Я написал в своей книге, что колокольня в это время не была достроена и мальчик Прохор упал с недостроенного здания. Все равно падение было, а уж с какой высоты, извините, это вопрос. Думаю, это вполне нормальное утверждение.

Во-вторых, по поводу камня. То, что преподобный Серафим Саровский, проходя к себе на Дальнюю пустыньку, на этом камешке молился, я думаю, было в его жизни. В житийной литературе стали писать, что стояние его было 1000 дней и 1000 ночей, а Мотовилов утверждает, что было на самом деле 1001 день и 1001 ночь.

Мы все-таки знаем, что преподобный старался этот подвиг осуществлять, не привлекая внимания, поэтому не было такого, чтобы он стоял на этом камне и народ мимо него ходил, дни считал, а он творил эту молитву.

Этого не было. Была обычная житейская ситуация, повторявшаяся годы и годы. Этот подвиг длился, наверное, не три года, если 1000 дней мы разложим во временном промежутке, а гораздо больше, поэтому я и его тоже не отринул.

В-третьих, про медведя я в своей книжке пишу, что у преподобного Серафима на Дальней пустыньке были ульи для пчел. Медведи в лесу мед чувствуют издалека; естественно, они к нему приходили. Когда я провожу экскурсии на Дальней пустыньке, я всегда подвожу наших гостей к стенду, где есть литография преподобного, сидящего на пенечке и кормящего медведя. И я говорю, что преподобный хлеб намазывал и медком, чтобы лесному гостю было вкуснее.

Что касается избиения преподобного Серафима крестьянами, я на этом, по-моему, в книге никакого акцента не делал. Вообще, должен сказать, что в книге я опустил многие моменты и не обо всем рассказал. Если бы я включил в книгу, например, взаимоотношения с епископами, еще некоторые моменты из жизни преподобного, то книга получилась бы не 32 печатных листа, а в два раза больше. Когда я окончил книгу и выслал в «Молодую гвардию», мне пришло письмо, что вы зашкалили требуемый лимит и, наверное, будет сокращение. Правда, через три дня пришло второе письмо: «Мы согласны с вашим текстом и принимаем его целиком».

Выводы. Я не являюсь богословом, поэтому по отдельным моментам я посчитал, что делать выводы – не мой уровень. Это раз. Я работал над книгой и работаю над биографией преподобного Серафима Саровского, над историей Саровской пустыни, можно сказать, в одиночку, так что все охватить и обо всем написать у меня просто не хватит жизни. Это два. Поэтому я очень рад, что моя первая книга, вышедшая в 2002 году, подтолкнула других исследователей на более пристальное изучение биографии преподобного Серафима Саровского, пошли научные статьи об иконографии преподобного.

– Помню, большой том под общей редакцией Натальи Чугреевой вышел к 2004 году.[2]

– Да. Были опубликованы работы по изучению и сравнению текстов житийной литературы о преподобном Серафиме Саровском. Вышли работы, изучающие устав нашей пустыни, по которому жил преподобный Серафим Саровский. Я очень рад, что всколыхнул научную общественность, которая заинтересовалась биографией преподобного Серафима Саровского и, можно сказать, подключилась к этой работе. Я эти работы, которые они опубликовали после выхода моей книги, естественно, тоже использовал и использую сегодня.

Тайна Мотовилова

– Вопрос, с моей точки зрения, заключается в принципиальном различии двух жанров – агиографии и научного исторического исследования на основе критического анализа источников. Буквально сразу же после появления отзыва отца Петра (Мещеринова) в Сети появилась реплика Бориса Кирилловича Кнорре, это известный религиовед, работающий по программам Кенстонского института и Центра Карнеги, преподающий в НИУ-ВШЭ и РГГУ. Вот что он пишет.

Давно ждал такую книгу. Правда, не во всем готов согласиться с позицией и оценкой, высказанной уважаемым мною Петром Мещериновым. Не думаю, что рационализация и стремление трансформировать житие в исторически выверенную (и отшлифованную скепсисом) научно-доказательную работу – абсолютное благо. С точки зрения психического здоровья рационализация в религиозной жизни – отнюдь не всегда ведет к лучшему. Рационально ориентированные религиозные сообщества страдают от депрессий поболее, чем склонные к мистике.

Жанр жития и жанр исторической литературы разные. И тот и другой имеют право на существование. В данном вопросе мне близка позиция Алексея Лидова и многих других: икона изображает не в стиле реализма, но никто не требует приблизить икону к фотографии. Также и требовать приблизить житие к рентгеновскому снимку я бы не стал. Однако сама по себе такая изыскательная работа безусловно интересна. Есть большое желание эту книгу в ближайшее время прочесть.

– Спасибо.

– Вот какой обмен мнениями. Было бы интересно понять, откуда берется ваша решимость. Ведь многие детали жития, даже, казалось бы, малозначительные, уже приобрели в некотором смысле характер если и не догмы, то некий вероучительный, не побоюсь этого слова, статус. Вы уже говорили о своей боязни кого-то обидеть. Тем более, сейчас такое время, когда модно стало оскорбляться за свои религиозные чувства. Какие переживания в связи с этим у вас были, какие размышления? Расскажите, если можно.

– Я уже говорил, что писать о преподобном Серафиме Саровском, да и вообще о святом человеке, простому смертному, хоть и православному, очень тяжело. После выхода моей первой книги я получил некоторый статус и признание как специалист, пускай и в узком кругу. Потом некоторое время работал редактором в издательстве Свято-Тихоновского университета. Общался, естественно, со многими священнослужителями, не только из ПСТГУ, не только из Москвы, но и из других городов.

В 2005 году была выпущена книга «Записки Мотовилова», вышла она в библиотеке «Преподобный Серафим Саровский» в издательстве «Отчий дом». Я хоть и вхожу в редакционную коллегию, не был сторонником издания этих записок, но мое мнение не потребовалось, и эта книга была издана. После ее выхода из печати я слышал много высказываний об этих записках, у меня складывалось и свое мнение. Когда же я эту книгу начал внимательно читать, изучать «под карандаш», у меня сложилось впечатление, что, действительно, человек болен, просто болен.

Работая над главой «Тайна Мотовилова» своей книги, я специально привлек врача-психотерапевта высшей категории Андрея Анатольевича Афонина, которому я принес все книги, все рукописи, которые у меня были по Мотовилову, и свои мысли о нем тоже высказал, ответил на его вопросы. Спустя некоторое время он мне выдал профессиональное заключение относительно самочувствия Николая Александровича Мотовилова, и эту записку я в своей книге привожу. Мне стало понятно, что по такому довольно трудному вопросу я имею единомышленников и среди священноначалия, и среди врачей, и среди простых православных христиан.

– Вы обсуждали эти вопросы с кем-либо из священноначалия?

– Да, но имен называть не буду. Разговор о Мотовилове идет давно, называют его еретиком, называют больным человеком. Я, наверное, оказался тем мальчиком из сказки Андерсена, который крикнул в открытую.

– Скажите, никто из ревнителей не пробовал оскорбляться за свои религиозные чувства после выхода ваших книжек – публично или в личном общении?

– Когда я написал свою первую книгу, я отдал рукопись сестрам Дивеевского монастыря на читку до публикации. Отдал эту рукопись и в Санаксарский монастырь игумену Венедикту для читки. Из Санаксарского монастыря мне вернули рукопись практически без каких-либо поправок. А дивеевские сестры мне сказали, что уж больно я горяч и надо бы слог смягчить. Они все-таки монахини, им, наверное, было нужно повествование ближе к житийной литературе.

– Их позиция понятна. С моей же точки зрения, то, что два таких авторитетных для меня человека, как Мещеринов и Кнорре, начали обмен репликами, пускай пока эскизными, по поводу вашей книги, это, вообще говоря, появление хорошего повода обсудить принципиальные вопросы взаимосвязи двух жанров – житийного и научного.

http://www.pravmir.ru/prepodobnomu-serafimu-ne-nuzhnyi-volshebstva-i-mifyi/#_ftn3

Пары.Марио Моничелли, Альберто Сорди и Витторио Де Сика

«Пары» — три комедийные новеллы режиссёров Марио Моничелли, Альберто Сорди и Витторио Де Сика. Премьера фильма состоялась в 1970 г.

1. Холодильник.

Мир материального процветания буквально не дает нам проходу. За обладанием полного права над холодильником, то есть из-за выплата кредитов за электроприбор, молодая чета придумала оригинальный выход из положения. Жена выходит на улицу с целью заманить клиента и получить за свои услуги деньги на кредит.

Моника Витти — Адель

Энцо Янначчи — Гавино

Режиссёр: Марио Моничелли

 

2. Комната.

Опять мир роскоши манит героев, однако свадебную годовщину им приходится провести в тюрьме.

Альберто Сорди — Джиачинто Колонна

Розанна Ди Лоренцо — Эрминия Колонна

Режиссёр: Альберто Сорди

 

3. Лев.

Двое прелюбодеев, Антонио и Джулия, развлекаются в загородном доме. Однако выход оттуда им загородил…  лев. Именно тогда они проявляют свою звериную сущность.

Альберто Сорди — Антонио

Моника Витти — Джулия

Режиссёр: Витторио Де Сика

 

Что говорят по поводу прелюбодейства и блуда оптинские старцы?

Когда ты помыслами сама в себе разжигаешь блудную страсть, которая называется скоктанием, то этим ты смертно грешишь, и если в таком состоянии застанет смерть, то пойдешь в муку вечную. Надо покаяться и воздерживаться от таких мерзостей, живи воздержанно, тело утомляй работой. Наше тело со дня крещения есть храм Божий, а ты его блудными похотьми растлеваешь подобно блуднице. Kайся и исправляйся. Помни суд и муку вечную (прп. Иосиф, 19).

* * *

Просишь благословения и молитв за тебя и Марию, одержимых блудной страстью (обещаюсь молиться). Эта страсть попускается за осуждение других и за гордость. Не осуждайте никого, и никогда, и ни в чем, да просите у Господа смирения. Считайте себя худшими всех на свете, и с помощью Божией угаснет похотноблудный огонь. Часто размышлять нужно, какие томления смертные Христос претерпел на Kресте, и тем отгонять от себя блудные помыслы. Нужно подумывать, что вот-вот позовут дать ответ Господу Богу за содеянные дела, слова и помышления (прп. Иосиф, 19).

* * *

Говорил батюшка [прп. Варсонофий] о страстях и в особенности о блудной:

– Эта страсть никого не щадит: ни старого, ни средних лет, ни молодого. Достаточно вспомнить прп. Иакова отшельника и восьмидесятилетнего епископа, впавших в блуд…

Также недавно говорил батюшка о том, что блудная страсть и сребролюбие одинаково сильны, от них никто не застрахован, хотя, конечно, каждому возрасту соответствует преимущественно одна страсть. У старых обыкновенно скупость и сребролюбие, а у молодых – блуд (прп. Варсонофий, 32).

* * *

Тягчайшие брани помысла: блуд, уныние. Надо смиряться. Смирение привлекает помощь Божию. Растлевающее действие блудных помыслов от услаждения ими – надолго отступает благодать Божия, привлечь которую опять можно только покаянием искренним и воздержанием от этих помыслов (прп. Никон, 20).

 

«Мелкий-мелкий буржуа». Марио Моничелли, Альберто Сорди

«Мелкий-мелкий буржуа» (Un borghese piccolo piccolo) —  одна из лучших кино-работ режиссёра Марио Моничелли и ролей Альберто Сорди.

Фильм трагикомический. И вновь подняты в этом шедевре вечные темы: отцов и детей, любви к ближнему. Когда смотришь вторую часть фильма, то невольно вспоминается бессмертная притча о самарянине, которая является полной противоположностью сюжетной линии картины.

Один законник встал и, искушая Иисуса, сказал:

— Учитель! Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?

Он же сказал ему:

— В законе что написано? Как читаешь?

Он сказал в ответ:

— Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя.

Иисус сказал ему:

— Правильно ты отвечал. Так поступай, и будешь жить.

Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу:

— А кто мой ближний?

На это сказал Иисус:

— Некоторый человек шёл из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шёл той дорогою и, увидев его, прошёл мимо. Также и левит, быв на том месте, подошёл, посмотрел и прошёл мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашёл на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино. И, посадив его на своего осла, привёз его в гостиницу и позаботился о нём. А на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: «Позаботься о нём; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе». Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?

Он сказал:

— Оказавший ему милость.

Тогда Иисус сказал ему:

— Иди, и ты поступай так же.

(Лук.10:25-37) 

Всеобщее чувство стыда. Альберто Сорди.

«Всеобщее чувство стыда» — фильм режиссера сценариста и исполнителя главной роли Альберто Сорди. В нем он поднимает тему всеобщей дозволенности, падения нравственности, разложения семейных уз с собственного согласия. Фильм злободневен в любое время и в любой стране.

Действие фильма происходит в основном в Риме. Пересказывать сюжет смысла нет, потому что как гласит пословица: лучше один раз увидеть, чем один раз услышать. Единственная рекомендация для просмотра этого фильма — она должна осуществляться без присутствия детей. И каждый посмотревший фильм должен сделать вывод о себе, о своем поведении, о своем внешнем виде, о своих манерах.

Вот что же говорят о падении и блудной страсти Оптинские старцы.

«А что вам попущением Божием попущена брань блудных помыслов, а особливо мечтаний бесовских, то об этом не удивляйтесь много, что таковую скаредность всезлобный враг в мечтах представляет! Но только, любимая моя дочь, знай, что это попущение вам попустилось не просто!

Но за презорство других из слабопадающих: видно, в мыслях своих тайно осуждала и зазирала. А посему тайно и благодать Божия отходит неподалеку от нас, и враг алчный, увидя нас, беззащитных, отомщает и [повергает] в таковые безместные и скаредные помышления воображения.

Но мы, этим событием наказавшись и до изнеможения утомившись, и как уязвленные и израненные, прибегнем ко Всеистинному Врачу душ и телес наших Господу нашему Иисусу Христу, как младенствующие и познавшие на самом опыте свою немощь и ничтожество!

И да просим Всемилостивого Бога, да Сам Он отомстит сопернику нашему соблазнителю диаволу за нас, слабых и впадающих в его горестями наполненные сети. И да сохранил бы нас немощнейших от всех стрел вражиих» (прп. Лев, 20).

 

«А что вам было за ваше (высокоумие) и самомнение попущено, было и бесовским действом… в означенное время представлялось вам, что на вас даже и никто не смотрит… Вопрошу я, недостойный, вас, что вам за таковое желание, для чего вам хотелось, чтобы на вас многие смотрели?

И какое вам было бы удовольствие, что на вас все свои взоры обратили бы и смотрели, воистину телесного удовольствия, кажется, не может быть, а душевное устроение, то есть тщеславие и высокое о себе мнение, до избытка повредит, и ум оскверня, и тело в сладострастное ощущение вложа.

И всего себя мыслью и чувствами оскверня и других, которые на вас и на ваше лицо с похотью зрящих и мысленно с вожделением похотевших, и, по Христову слову, уже любодеевших в сердце своем (Мф. 5, 28), и таковым преподав соблазн, и впадаем в обоюдный грех, и сугубо за это истязаны будем на Страшном Суде за таковые претыкания.

И таковую обоюдную опасность сознавши, да соблюдем себя и прочих, юных и слабостью недугующих, дабы от зрения на вас не повредить, но да помним то, что вы дева и обязаны девство свое непорочно сохранять, и не только едино тело от действия блуда, но и ум, и сердце от скверных помыслов и от тех сладострастных мечтаний

Но только смотри, моя любимая духовная дочь, и не предприми этих моих ясных доказательств себе в противоположную сторону, ибо я писал и объяснял вам это не с тем, чтобы, от сего внявши, и вдались бы в безмерную печаль и пагубнейшее отчаяние!

Но Премилосердый Господь да сохранит вас от этого, но я пишу это для вашего смирения, дабы вы сами в себе не мечтали и не тщеславились тем, что «я настоящая и целомудренная девица», но считали бы себя за мысленную блудницу, и этим много себя будем обуздывать не только от осуждения других, но и посмирней о себе будешь мудрствовать, и благодушнее будешь переносить находящие неприятности!

Но и пагубнейшие мнения и самосмышления тогда места не обрящут в вашей душе и всех чувствах (прп. Лев, 20).

Наши олимпийцы и «Наука побеждать» генералиссимуса Суворова.

Президент России Владимир Путин вручил государственные награды российским призерам Олимпийских Игр — 2018 в Пхенчхане в Екатерининском зале в Кремле. Медали и ордена получили 46 спортсменов.
Газета.Ru
«Забрать можно все, что угодно, любую атрибутику, но характер забрать невозможно, и вы это доказали. Доказали своими выступлениями, доказали своим отношением к делу, к стране. Это было очень ярко, красиво, и чувство гордости возникало, когда смотрели на ваши выступления.»
ВСЯ СТРАНА ПЕРЕЖИВАЛА ЗА ВАС, РЕБЯТА!
(На фото: Александр Большунов и Денис Спицов в Кремле на поздравлении Президента России)
Современная наука  побеждать жизжется явно или неявно на истории России.
«Наука побеждать» генералиссимуса Суворова.
Что Мя зовете: Господи, Господи, и не творите яже глаголю? Лк. 6, 46
Суворов не имел предшественников; да и последователя, не только ему равного, но хоть подобного, вероятно, не скоро дождется. В волевых величиях преемственности нет. Те, которые считают Суворова продуктом его времени, конечно, ошибаются и просто по рутине повторяют избитую историческую затычку, что «великие люди являются не создателями, а выразителями новых форм и общих стремлений». Может быть это прогрессивно и интересно, но не всегда верно: бывает и так, бывает и совсем наоборот; в применении к Суворову это как раз наоборот и представляет не более как повторение логической ошибки, давно замеченной и выраженной формулой: post hoc ergo propter hoc

Родился он, правда, в 1730 году, т. е. после предшествовавших лет (post hoc); но родился в период упадка военного дела в России, что бы ни говорили исследователи, расположенные на все свое смотреть сквозь розовые очки; родился притом от отца, бывшего военным только по названию: откуда же, спрашивается, могла явиться та мнимая преемственность, которую иные исследователи тщатся установить с усердием, достойным более соответственного применения?

С точки зрения вечности, бесспорно, конечно, что «в жизни общественной и военной деятельность отдельного человека почти ничтожна» и что «как бы ни был велик гений, он не в состоянии переменить общее движение в ту или другую сторону, если в обществе нет стремлений к тому»; но дело в том, что эти самые положения именно и показывают, что Суворов есть явление исключительное, спорадическое.

Во-первых, он ни на волос не переменил общего движения, хотя и совершил массу великих дел.

Во-вторых, кто же не знает, что предшественников он не имел, школы не оставил и на целых шестьдесят лет по смерти был вполне основательно забыт? А его система воспитания и образования войск была бы и совершенно утрачена, не оставь он в наследие грядущим поколениям свою бессмертную «Науку побеждать» и приказы, отданные австрийцам в 1799 году.

Может быть возразят, что его вспоминали в годину катастроф 1805 и 1807 годов? Не только вспоминали, а еще раньше даже памятник ему в греческом вкусе поставили.

Но вспоминать имя такого человека, а не следовать его системе, не вдохновляться его делами, именно и значит забыть. Даже не только забыли, а как бы в насмешку над великой тенью так втерли солдату ненавистное Суворову «не могу знать», что оно слышалось, да и слышится, чуть не на каждом шагу.

Для него чем солдат был живее, восприимчивее, тем лучше; после него первая забота была вытравить «сей вредный дух» и обезличить, омашинить солдата. На скамейке усидеть легче и спокойнее, чем на горячем боевом коне. Правда и то, что на скамейке далеко не уедешь.

Даже современники его ничем от него не позаимствовались, хотя победа, не изменявшая ему во всю жизнь, могла бы, по-видимому, навести на мысль, что позаимствоваться как будто есть чем; а о потомках и говорить нечего.

Сих последних потянуло именно в сторону «общего движения», т. е. за прусским королем, невзирая на то, что прусского короля били, а Суворова не били, как жаловался последний в одну из горьких минут своей жизни.

Изо всего этого явствует, что если post hoc было, то propter hoc вовсе не было, и А. Ф. Петрушевский совершенно прав, утверждая, что в «стае екатерининских орлов» Суворов есть явление исключительное по размерам военного дарования, по оригинальности военного искусства, по самобытности своей военной теории и поэтому не может быть назван ни естественным продуктом своего века, ни логическим шагом предшествовавшей русской военной истории.

Природа не справляется с настроениями эпох и выбрасывает в жизнь людей по непостижимым, ей одной ведомым законам. Иные нарождающиеся опережают людской табун, и тогда они остаются одинокими, не взирая на поразительные фактические доказательства того, что правда натуры вещей на их стороне и что за ними идти было бы недурно; и выходит по евангельскому слову – «возопиют камни, и не имут веры»; таков был Суворов. Иные отстают, т. е. опаздывают родиться; эти всегда усиливаются повернуть на старое. Наконец, большинство попадает как раз в табун, и только эти последние действительно являются продуктом своей эпохи и попадают в выразители «новых (!) форм и общих стремлений». Новых по пословице: «Тех же щей, да пожиже (иногда погуще) влей». А щи-то в настоящем случае заварил император Петр III, а доварил император Павел I.

В современных военных реформах Суворов не принимал никакого участия, да это и не было его делом; даже думаю, что он к этим реформам был равнодушен, проникнутый великим боевым идеалом, который внушал ему, что та либо другая организация безразличны, если люди настроены прямо смотреть в глаза опасности и бесповоротно жертвовать собой.

Не могу не заметить при этом особенности военного искусства, заключающейся в том, что ни одна, может быть, область народной жизни не показывает ложности теории прогресса в такой мере, как это искусство.

Так как война есть дело по преимуществу волевое, то само собой понимается, что если жизнь складывается так, что не вызывает необходимости энергического проявления воли, военное искусство должно по необходимости падать в той его части, которая относится к воле, т. е. в главнейшей.

Чем этот упадок более, тем инстинкт самосохранения заявляет о себе сильнее и тем разные, даже мелочные, усовершенствования, отвечающие уму, т. е. самосохранению, оцениваются несравненно выше их действительного значения.

Тут-то и начинают плодиться как грибы новые теории мнимого прогресса военного искусства и россказни вроде того, что некоторые принципы Суворова и вообще прежних великих полководцев устарели; какие именно – об этом прогрессивные исследователи по скромности умалчивают.

Хотя не трудно понять, что если в сложном произведении (человек ? оружие (холодное, огнестрельное) ? местность ? случайности) только часть одного множителя меняется на величину, большую для него, но ничтожную в общем, то произведение существенно измениться не может; хотя, повторяю, нетрудно это понять, однако редко кто понимает, так как ум – покорный слуга самосохранения – этому противодействует. И, в конце концов, прогресс видимый оказывается регрессом в действительности.

Эволюция римской жизни это показывает убедительнее всяких рассуждений: стоит припомнить республиканский период по сравнению с византийским. В последний период вооружение, строй, машины, крепости, конечно, были совершеннее, чем в первый, а победа все же перешла на сторону варваров.

У них машин не было; но главный множитель – человек – был полон доблести и самоотвержения, чего у византийцев не было. Получился, следовательно, видимый прогресс, действительный регресс.

В современной жизни то же самое. За серьезной постановкой военного дела при Петре следует то, что известно из истории; победы, правда, бывали, но побеждал не солдат, а русский цельный человек, т. е. побеждал не благодаря школе, а невзирая на школу. Да притом вообще для победы не нужно быть сильным, а только немного менее слабым, нежели противник.

В блистательный екатерининский период – прогресс; за ним начинается и совершенствуется период, приведший к Крымской кампании и который поэтому едва ли можно назвать прогрессивным.

Параллельно с ним развивается высокопоучительный кавказский эпизод, наглядно показавший, что для войны нужно нечто иное, а не то, что делалось тогда в европейской России; примеры величайшей доблести, невероятных подвигов, являвшихся чистыми представителями «теории невозможного», запечатлены историей кавказской армии; но это никого не убеждало, даже наоборот: эта армия все время оставалась у плацпарадников в подозрении распущенности.

К чему же я все это веду? Веду к тому, что громадное большинство военных не может в мирное время воздержаться от требований того, что на войне вовсе не нужно, и от забвения того, что на войне нужно. Весьма немногие задаются даже вопросом, чему учить и как учить, а учат по былинам доброго старого времени: как учили отцы и деды. Извиняюсь за отступление. Впрочем, оно пригодится потом.

II

Обратимся к Суворову и припомним, как было дело. Отец предназначает мальчика служить по гражданской, поелику мал, хил, тощ и неказист. Мальчик, между тем, выученный на медные гроши грамоте, набрасывается на Плутарха и на все военно-историческое, что только находит в отцовской библиотеке; от природы живой, веселый и подвижный, он засиживается за книгами или скачет верхом, в непогоду, возвращается усталый, промокший, пронизанный ветром. Все это тогда, когда ему, вероятно, было не более десяти лет.

Очевидно, мальчик странный; но если бы судьба послала ему настолько гениального педагога, что он был бы способен прозревать, что из этого мальчика выйдет, то, полагаем, и он ничего бы иного не придумал для укрепления тощего и хилого организма – укрепления, правда, спартанского, в конце коего могло получиться и разрушение вместо укрепления. Очевидно, что перед нами возникает представление об одном из тех предрасположений, которые стремят человека к известной специальности помимо его, иногда даже вопреки ему самому и, конечно, вопреки всем окружающим.

Я понимаю, что раз-другой попасть на дождь и холод никакой мальчик не откажется, но чтобы возводить это в программу и исполнять ее методично, настойчиво с десяти лет – таких мальчиков нет, если они не отмечены Перстом.

Отец был, конечно, встревожен, но, по счастью, ломать сына не стал, благодаря в особенности генералу Ганнибалу, который посоветовал не препятствовать Суворову, тогда одиннадцатилетнему, в его слишком определенных стремлениях. И вот, он погрузился в изучение Плутарха, Корнелия Непота, деяний Александра, Цезаря, Аннибала, Карла XII, Монтекукули, Конде, Тюренна, принца Евгения, впоследствии маршала Саксонского, продолжая это в течение своей почти семилетней солдатской и затем всей офицерской службы. Общее образование тоже не было забыто: пройдена история, география, даже начала философии; артиллерию, фортификацию и, вероятно, начала математики взял на себя отец.

Во всем этом было много для ума; но для сердца, если не исключительно, то весьма преимущественно, дал пищу Плутарх, обладающий тайной пробуждать избранные натуры. Ниже увидим, что в сформировании духовного облика Суворова он сыграл немалую роль.

III

Чему же научила Суворова служба и что он почерпнул из книг?

Поступил он в лейб-гвардии Семеновский полк, известный и тогда своей исправностью, хотя и в нем были служаки всякого сорта: от солдат, державших при себе дворовых по 17-ти человек, и до таких, которые отлучались из караула без позволения и брали с колодников деньги. Суворов, державший только двух дворовых, не принадлежал к первым, ни тем более ко вторым, и быстро установил свою служебную репутацию как человека, на которого всегда и во всем можно положиться.

Но если внутреннему порядку и гарнизонной службе можно было выучиться в Семеновском полку, то боевому делу едва ли. Подготовка к сему последнему ограничивалась строевыми учениями тогдашнего типа, без малейшего намека на боевое дело: метали ружьем, строили разные фигуры и, конечно, ходили церемониальным маршем – последнее в изобилии.

Правда, иногда еще упражнялись в пушечной и ружейной не стрельбе, а пальбе, т. е. вхолостую. В старину в мирное время учили всяким ненужностям, и чем мир был продолжительнее, тем, конечно, усовершенствование этих пустяков шло дальше: усложнялись приемы, придумывались занятия вроде беления амуниции, пудрения волос. Нужно было бессрочного, а впоследствии 25-летнего служивого занять; и вот занимали, повторяя из года в год то, что он знал с первого, много со второго года службы. И каждый год начинали все с тех же азов, что и с новобранцами.

Дело в том, что вогнать человека в привычку беспрекословного и быстрого повиновения, – повиновения не рассуждая, не думая, а рефлективно, – есть основная задача воинского воспитания, и упражнение в пустяках, конечно, этой цели достигает; но оно не только не дает никакого представления о боевом назначении воина, а с течением времени даже отвращает от него, вплоть до выработки афоризмов, вроде «ничто так не портит войска, как война».

И оно понятно, что при такой системе занятий этим должно кончиться: все эти пудрения, беления амуниции, метания ружьем, от долгого в них упражнения, из средства обращаются в цель, и чем дальше, тем больше вытесняют даже сам намек на собственно военное дело.

Понятно, что из подобной школы Суворов мог вынести только привычку к исполнительности и порядку: привычка, бесспорно, важная и необходимая во всякого рода деятельности, но не доставало одного: применения выработанной привычки к тому делу, для коего солдат назначается и без практики в коем он не солдат, а кукла для столь же красивых, сколь и бесплодных представлений.

Кажется, чего проще было попасть на мысль, что вогнать в повиновение можно ведь и упражняя войска в прямом их деле, а не в плацпарадных фокусах, имеющих с ним общего только то, что страдательную роль в обоих случаях играют те же солдаты? Да, чего проще? А вот до Суворова этот открытый всякому секрет не только не приходил никому в голову, но даже и тогда, когда Суворов сделал это великое открытие и начал его применять (с каким успехом, известно), он последователей себе не нашел. С производством в армию Суворов увидел нечто еще более грустное:

«Русская армия в молодые годы Суворова переживала состояние переходное, тяжелое. Большинство офицеров в ней были мало или вовсе неграмотны, полковые командиры злоупотребляли своей обширной властью; полковые штабы коллегиально вершили все дела, служба отправлялась только исподволь.

Таким образом, и солдатская жизнь, и первые годы офицерской службы Александра Васильевича были для него отрицательными образцами. Невежество, неустройство, вялость, неспособность, вот что встретил в действующей армии Суворов; движения войск были медленны, переходы иногда не более 8 верст в сутки, дисциплина расшаталась. «Я сам, – писал про себя Суворов, – будучи зачислен в армию после долгой и честной службы, три года никуда не годился. Они (полковники) расслабляют своих офицеров – сибариты, но не спартанцы, а делаются генералами – подкладка остается та же».

Тот же отпечаток лежал на тактической подготовке войск. Наступление и перестроение в эпоху Семилетней войны совершалось так медленно, что пехотному полку на построение требовался целый час, а для армии – сутки».

Из всего сказанного видно также, что ни в гвардии, ни в армии Суворов не нашел образцов того спартанского образа жизни, которому он себя подчинил впоследствии и оставался ему верен до конца своего поприща.

Немногому выучился он и на войне, давшей только отрицательные примеры; но, чтобы их отрицательность оценить, нужно уже было и в то время иметь свой критерий; ведь сотни и даже тысячи участников в этих отрицательных примерах находили, что все идет как следует и что иначе и идти не может. В том и особенность исключительных натур, что они видят вредное и опасное там, где другие не видят ничего особенного, или видят даже хорошее.

IV

Но из книг он выучился необъятно многому: качественно, а не количественно; и выучился такому, чего сотни и даже тысячи читающих те самые книги в них не находили. Выучился, одним словом, «открытому секрету».

В этом его самобытность, в этом его исключительность. Да, у него было много учителей, и с этой точки он, пожалуй, и не оригинален; да и учителя не оригинальны настолько, что иногда кажется, будто они один у другого списывали; но дело в том, что этот от века и часто повторяемый открытый секрет, видимый и ясный Суворову, оставался невидимым и непостижимым для других даже тогда, когда они с дипломатической точностью его перебалтывали.

Страшная сторона военной теории заключается в кажущейся легкости ее усвоения и в великой, для многих даже неодолимой, трудности проведения ее в жизнь: ибо усвоение – дело ума, а проведение в жизнь – дело воли.

Для наглядности этого беру пример из другой области, но отчасти аналогичной военной, ибо в ней чувство личной опасности тоже играет большую роль: чего кажется проще теория ходьбы по канату на большой высоте? Переставляй ноги так, чтобы вертикальная линия, идущая от центра тяжести тела, постоянно находилась между подошв и падала в ось каната; а попробуйте исполнить!

Этот открытый секрет, настолько простой, что словам, его выражающим, можно научить даже попугая, большинству не дается еще и потому, что в каждой книге, особенно военной, человек читает собственно самого себя, т. е. задерживает только то, что соответствует его прирожденным свойствам и степени его подготовки к чтению.

Взяв это в расчет, нетрудно заметить, что читатель бывает разный: у одного все читаемое проваливается как сквозь решето, безо всякой задержки; у другого, как в плохой сортировке, задерживается шелуха, но зерно отлетает; у третьего зерно задерживается, но нет воли посадить его в жизнь и взрастить заботливо, настойчиво и последовательно; наконец, четвертые способны задержать, посадить и взрастить. Эти последние считаются единицами, и когда судьба ставит их у дела – дают великий плод. Таков был Суворов.

V

В чем же это зерно, этот открытый секрет, и где Суворов его выловил?

Рим его научил, что солдата должно беречь, но баловать не должно; что работа солдата в мирное время должна быть такова, чтобы война для него была отдыхом; но работа не бесцельная, а или подготовительная – боевая в прямом смысле, или общеполезная государственная, вроде проведения дорог; и потому в практике мирного времени, в подошвах сандалий – свинцовые подкладки, а мечи, которыми легионеры упражнялись в нанесении ударов (а не в приемах), – двойного веса.

У Цезаря Суворов задержал форсированные марши и то, что только тот может требовать чрезвычайных усилий от солдат, кто способен сам при случае дать таковые.

У новейших писателей он вычитал то же самое, конечно с оттенками, в особенности у маршала Саксонского: у последнего «сердце человека», «война в ногах», «люди на войне делают не то, что нужно, а то, чему их учили»; т. е. утвердился в разумении великого значения для победы духовной силы, движения, силы привычки над человеком.

Вооруженный этим «открытым секретом», Суворов стал его применять, как только попал на самостоятельную работу, и создал систему воспитания и образования войск, поражающую логической выдержкой и художественной законченностью.

Начинает он с церкви и с двух школ (в то время!): для офицерских и для солдатских детей. Строят, конечно, солдаты; ибо строят для себя же, т. е. для полка.

Затем беспрерывные усиленные марши, днем и ночью, во всякую погоду; при случае – штурм; на всяком учении, перед разводом, упражнение в атаке непременно на видимую цель и в сквозной – против товарищей. При удобстве расположения – сквозные атаки не только с пехотой, но с конницей и артиллерией.

Следовательно, вся повадка римская, но с собственными прибавлениями. Нет, правда, свинцовых подметок и ружей двойного веса, ибо условия снабжения и вооружения не те; но беспрерывная и плодотворная (а не бесцельная) работа налицо. Работа притом подготовляющая к бою даже до испытания чувства опасности и до практики в преодолении этого чувства, насколько то в мирное время возможно.

 

 

При такой системе занятий ни солдаты, ни офицеры не могли усвоить иных привычек, кроме тех, которые даются боевыми понятиями и боевыми представлениями. Они, следовательно, и в бою могли делать только то, что нужно и что они выучивались делать на мирных занятиях. Привычка – вторая натура; и, как заметил один из современников, для воспитанников суворовской школы бой не представлял ничего нового, ни неожиданного, даже до увечий, а иногда и до смертных случаев.

Случались они, конечно, редко, но случались. У Суворова на это было свое оправдание: «Тяжело в учении, легко в походе; легко в учении, тяжело в походе»; «одного убью, десять выучу», хотя, конечно, до этого у него никогда не доходило.

Смело можно сказать, что не убивал он даже и одного на тысячу; т. е. гораздо меньше того, что бесцельно гибнет на железных дорогах, фабриках, в копях, от дурной пищи, от дурного помещения, от бестолковых занятий.

Если вспомнить, что в образцовых войсках потом говорилось: «Десять забей, одного выучи», то разница получается ощутительная, особенно приняв в расчет, что это говорилось во имя идеалов, не имевших с боем ничего общего.

Но этим суворовская система не ограничивалась: глубокий знаток человеческого сердца, он придавал силе слова великое значение и не только закреплял при помощи слова все проделанное, но добавлял то, чего проделать было нельзя. Отсюда его «Словесное поучение солдатам о знании для них необходимом, или Наука побеждать».

Учение у него продолжалось не более часа, а поучение иногда тянулось два и больше. Словами же он пользовался для практики солдата во всегдашней готовности отвечать на вопрос не теряясь и отнюдь не прибегая к уклончивому «не могу знать»; а также для внушения ему отвращения к вредным словам, вроде, например, ретирады.

В этом последнем случае он доходил до педантизма, который может показаться даже смешным людям, не отдающим себе отчета во вреде для человека привычки к скверным в военном смысле словам. Ведь за каждым скверным словом скрывается и скверное понятие, которое за словом проникает в душу человека.

Читать книгу здесь-> https://bookz.ru/authors/aleksandr-suvorov/nauka-po_733/1-nauka-po_733.html