«Джузеппе Москати: Исцеляющая любовь» — пример жизни христианина

Итальянский фильм «Джузеппе Москати: Исцеляющая любовь» рассказывает о неаполитанском враче. Католической церковью он причислен в клику святых.


Джузеппе Москати

О том, как он работал сохранились воспоминания очевидцев.

Среди коллег Москати был известен своим бескорыстием. Вот знаменательное свидетельство врача, который часто наблюдал, как он лечит больных:

«Видя в больных образ скорбящего Христа, он не хотел брать с них денег и всякий раз, когда ему их предлагали, видимо страдал».

Посещая богатых или зажиточных людей, он, конечно, брал причитающуюся ему сумму, но перед своей совестью и перед Богом он всегда заботился о том, как бы не взять лишнего.

Вот письмо, посланное им жене одного пациента:

«Досточтимая госпожа, я возвращаю вам часть гонорара, потому что мне кажется, что вы дали мне слишком много. Конечно, от каких-нибудь акул я взял бы больше, но от тружеников — нет. Я надеюсь, что Бог пошлет вам радость, исцелив вашего мужа. И сделайте так, чтобы он не удалялся от Бога и посещал источник спасения (св. причастие). С наилучшими пожеланиями Дж. Москати».

Однажды его несколько раз звали к больному пятнадцатилетнему мальчику, которого он полностью вылечил. Закончив лечение, он получил конверт с гонораром. Возвращаясь домой, Москати открыл его и увидел, что там была довольно значительная по тем временам сумма — тысяча лир. По свидетельству очевидцев, он внезапно повернул обратно, в волнении взбежал по лестнице и отдал конверт, сказав с раздражением: «Вы либо с ума сошли, либо приняли меня за вора».

Все сразу же подумали, что знаменитый профессор недоволен тем, что получил слишком мало, и отец мальчика в замешательстве протянул ему другую бумажку в тысячу лир. Однако профессор не только с неудовольствием отверг это новое приношение, но, открыв бумажник, вернул восемьсот лир, утверждая, что двухсот более чем достаточно. Потом он ушел со спокойной совестью, оставив семью пациента в полном недоумении.

Таким образом, если богатые звали его наперебой из-за его славы диагноста, бедные шли к нему чередой, потому что они знали, что он не попросит у них платы за лечение и что оно, напротив, может быть им выгодно. И действительно, в самых тягостных случаях Москати клал несколько денежных бумажек в рецепты или под подушку нуждающегося пациента, особенно когда замечал, что болезнь началась или усугубилась из-за недоедания.

Иногда он сам покупал те лекарства, которые выписал, или оплачивал лечение в больнице тем, у кого не было такой возможности.

Однажды его коллега, сопровождавший его к больному, от имени всех остальных заметил, что его бескорыстие ставит их всех в неловкое положение, но получил от Москати достаточно выразительный ответ:

«Пеппи, извините, здесь мать плачет о больном сыне, а вы мне о деньгах!».

Его могли позвать в кварталы, пользовавшиеся самой дурной славой, в темные переулки, куда было опасно углубляться, в обветшавшие парадные, где ему приходилось освещать себе дорогу спичками, но он никогда не отказывался приходить по вызову. Когда ему говорили о том, что это опасно, он отвечал:

«Нельзя бояться, когда идешь делать добро».

Один его друг встретил его вечером в Вомеро, на площади Ванвителли, далеко от мест, где он обычно бывал. Он спросил его, что он делает в этих краях:

«Знаешь, — сказал со смехом Москати, — я каждый день прихожу, чтобы служить плевательницей для одного бедного студента».

Дело в том, что один молодой человек, больной туберкулезом, хотя и не в заразной стадии, снимал комнату. Если бы хозяева узнали, что он болен, они выставили бы его на улицу, и поэтому Москати приходил каждый день унести грязные платки, чтобы сжечь их, и оставить чистые.

В доме у Москати его сестра, которая вела его хозяйство, получала весь его заработок и распоряжалась им, оставляя необходимое для достойного существования и отдавая все остальное нуждающимся. Сам профессор возвращался от больных, принося с собой адреса бедных семей, с которыми он познакомился, и передавал их сестре с наказом позаботиться о них.

Один случай особенно трогателен и свидетельствует о поистине необычайной доброте.

Жил-был бедный и одинокий старик, который когда-то сочинял песни (в те годы в Неаполе были сочинены самые знаменитые песни): его здоровье было в критическом, хотя и не безнадежном состоянии, и болезнь могла внезапно обостриться. Ему нужно было постоянное медицинское наблюдение, но Москати не мог за ним наблюдать, потому что был очень занят в больнице. Поэтому они договорились так: каждое утро старик приходил в кафе на улице, по которой Москати шел в больницу и там (конечно, за счет профессора) выпивал чашку горячего молока с печеньем. Профессор проходил, заглядывал в кафе, проверял, там ли старик, улыбался ему и сразу же уходил. Если несколько дней подряд он его не видел, то знал, что должен как можно скорее зайти в его лачугу на окраине города, чтобы оказать ему помощь.

Рассказы такого рода можно было бы умножить, но нельзя забывать, что милосердие Москати было не милосердием спокойного благодетеля, но милосердием видного врача, чья профессия связана с нервным напряжением, к которому постоянно обращаются со всех сторон с просьбами: как ученый он должен был следить за новинками, проводить опыты в лаборатории, писать научные доклады; его присутствие как лечащего врача было необходимо как в больнице, так и в домах частных лиц, которые постоянно обращались к нему с настойчивыми вызовами; он должен был готовиться к занятиям, преподавать, следить за работой учеников и, наряду со всем этим и прежде всего, — как христианин он взял себе за правило никогда не уклоняться от помощи беднейшим из бедных.

После его безвременной смерти друзья говорили о его «труде, ежедневном, ежечасном, без отдыха, без передышки». Тем, кто спрашивал его, как он все это выносит, он просто отвечал:

«У того, кто причащается каждое утро, неиссякаемый запас энергии«.

Кафедра паталогоанатомии находилась тогда в упадке — никто не хотел ею заниматься, и Москати согласился безвозмездно заняться ее «реорганизацией и рациональным переустройством». Над входной дверью было написано старое изречение, выбранное основателем, на которое никто уже, по-видимому, не обращал особого внимания. Оно гласило: «Hie est locus ubi mors gaudet succurrere vitam» — «Это место, где смерть радуется, ибо может помочь жизни».

Москати начал с того, что приказал повесить на эти обветшавшие мрачные стены превосходной работы распятие с надписью под ним: «О mors его mors tua» — «О смерть, я стану твоей смертью!». Вдохновляясь этим обещанием Воскресшего, Москати как бы совершал литургию, преображая и искупая это место, бывшее в глазах всех «нездоровым, угрюмым, убогим, гнетущим».

Когда студенты входили и вставали вокруг преподавателя, тот на мгновение останавливал взгляд на распятии и все замечали, что он молча молится; потом он принимался за вскрытие, всегда начиная с какого-либо краткого, но достаточно выразительного напоминания: «Здесь кончается гордыня человека! вот что мы такое! как поучительна смерть!». Или же, указывая на труп, он говорил: «Еще вчера это был наш пациент, а теперь мы видим некоторые органы, ему принадлежавшие… Если бы вы, молодые люди, время от времени размышляли о смерти, вы были бы гораздо добрее«. Так эта кафедра, бывшая, как он любил повторять, «местом, где мы, врачи, проверяем свои диагнозы и свои ошибки», несмотря на убогое помещение и недостаток технических средств, по всеобщему свидетельству, достигла «блистательных научных высот».

Ученики, проводившие все дни с Москати, буквально боготворили его и многие провожали его до дома, продолжая по дороге беседовать с ним и задавать ему вопросы. Один из них вспоминает о зрелище, ставшем обычным для Неаполя: «Мы шли за ним целой процессией, как будто он был святым». И после воскресного обхода больничных палат почти все шли вместе с ним в церковь.

Сам преподаватель писал в одном письме:

«Я создал как бы религиозную монашескую общину: мы с моими друзьями работаем, соревнуясь, движимые возвышенными идеалами. Мы так сентиментальны! Бог ведет нас. Я решил, что все молодые люди (…) имеют право совершенствоваться, читая не печатную книгу, где все написано черным по белому, но книгу, обложка которой — больничные койки и лаборатории, а содержание — страждущая плоть человеческая и научный материал, — книгу, которую нужно читать с бесконечной любовью и величайшим самопожертвованием ради ближнего» (11 сентября 1923 года).

И он добавлял:

«Я думал, что долг моей совести — научить молодых. Мне внушало отвращение обыкновение ревниво скрывать от них плоды своего опыта, и я считал своей обязанностью поделиться с ними всем, что знаю…».

В записке, найденной его сестрой в корзине для бумаг, мы читаем нечто вроде его исповеди, записанной им для самого себя:

«Иисус, любовь моя! Твоя любовь возвышает меня; Твоя любовь освящает меня, обращает меня не к одному творению, но ко всем творениям, к бесконечной красоте всех существ, созданных по образу и подобию Твоему«.

Вот некоторые свидетельства во время процесса о беатификации:

«Рабу Божьему приходилось бороться со всеми врачами — членами масонских лож — ибо он открыто исповедовал свою христианскую веру, а также с теми, кто видел в нем сильного соперника, несмотря на его молодой возраст».

Стало быть, у ненависти масонов к Москати была скрытая подоплека («ревность и зависть тех, кто не мог вынести его профессионального превосходства»), однако внешней причиной их яростной вражды было нечто иное.

Один очевидец рассказывает:

«Его презирали, высмеивали те, кому было не по душе честное, прямое и мужественное исповедание им католической веры: его называли маньяком, истериком, человеком не в своем уме, фанатиком».

В его адрес звучали и другие оскорбления (и кое-кто из недоброжелательных коллег заботился о том, чтобы они дошли до его слуха) — его называли «фанатиком, дурным глазом, сумасшедшим, врачом священников и монашек».

Москати работал в среде, буквально захваченной врачами, открыто принадлежавшими к масонству, и ярыми материалистами. И он прекрасно знал об этом. Более того, когда речь шла об истине и справедливости, он говорил об этом совершенно однозначно.

В одном из писем он писал:

«Я — звезда мельчайшей величины среди блистательных светил и буду рад исчезнуть в их свете, если, однако, взойдут яркие светила, а не мутные и слабые…».

Он требовал, чтобы на конкурсах не было «ни компромиссов, ни закулисных маневров,… но лишь признание действительных заслуг, независимо от возраста, школы, группировок».

В письме, отправленном им Бенедетто Кроче, в то время бывшему министром общественного образования, Москати горячо приветствовал назначение на кафедру гигиены своего коллеги, которого он считал более подходящим для этой должности, и не побоялся написать министру:

«Я знаю, что один высокопоставленный масон хочет пополнить число «братьев» на факультете, ставшем для них родным домом».

Некоторые свидетели открыто и недвусмысленно говорили об отношении масонской секты к Москати: «Они хотели раздавить его, уничтожить».

Но все замечали, что эта борьба его совершенно не задевает.

«Все знали, — говорит очевидец, — что Москати был как священник, и борьба, которую вели против него врачи-масоны и коллеги-материалисты, никогда не повергала его в уныние… Он часто говорил мне: «Что мне другие? Я забочусь о том, Чтобы угодить Богу»».

Один очевидец говорит:

«Больные знали, что для того, чтобы лечиться у Москати, нужно приобщаться к таинствам».

И еще: «У всех больных он спрашивал, в мире ли они с Богом, приобщаются ли к таинствам, нет ли на их совести тяжкого греха. Иными словами, он сначала лечил душу, а потом — тело больных, приходивших к нему».

Москати со всей уверенностью утверждал, что в больнице «миссия всех» — монахинь, младшего медицинского персонала, врачей — «содействовать милосердию Божьему».

Монахиня его отделения должна была прежде всего заботиться о духовном состоянии пациента и уведомлять о нем профессора, который, леча его со всевозможной самоотдачей и призвав на помощь весь свой опыт, старался помочь больному целостно осмыслить то, что с ним происходит, и почти всегда с непреклонной мягкостью внушал ему желание достичь исцеления, понимаемого как истинное спасение.

Призывы и утверждения: «Исповедуйтесь», «примиритесь с Богом», «приобщитесь к Господу», «подумайте о бессмертной душе», «жизнь и смерть — в руках Божьих» раньше или позже находили свое место среди врачебных указаний, даваемых Москати его пациентам, особенно тогда, когда он видел, что их жизнь в опасности и что в опасности их вечное спасение. Но дело в том, что когда он говорил об этом, больные уже так любили его, что почти всегда принимали эти указания с благодарностью, и многие слушались его.

Безошибочно поставив диагноз одному известному миланскому адвокату, чего не удавалось сделать никому из врачей, он вручил ему письмо, в котором рекомендовал ему одного из миланских священников, «дабы он примирился с Богом, так как уже много лет назад удалился от Него«, утверждая, что иначе не сможет вылечить его телесный недуг.

Другому больному, который, казалось, целый месяц лечился безрезультатно, он сказал: «Вы не исповедовались, поэтому и не выздоравливаете. Бог напоминает вам об этом».

Тем, кто удивлялся его подходу к больным, он объяснял:

«Говорить с больными о том, что не касается болезни, вошло у меня в привычку, потому что у них есть и душа… Так называемый фрейдистский психоанализ — это лечение; а что такое психоанализ? Это исповедь врачу с целью избавиться от навязчивых идей. Но это хорошо для протестантских стран, где нет исповеди, — а в нашей католической Церкви исповедь есть«.

Одному молодому человеку, самым тяжким недугом которого казалась абсолютная бесхребетность, он дал рецепт с надписью: «Лечение Евхаристией«.

Нам трудно представить себе, как Москати удавалось лечить душу одновременно с телом (следует отметить, что он отправлял больных лечить «духовный недуг» к какому-нибудь из своих знакомых священников, а потом лично проверял, состоялась ли встреча).

В письме к одному коллеге Москати пишет:

«Блаженны мы, врачи, если помним, что кроме тел перед нами — бессмертные души, которых, согласно евангельской заповеди, мы должны любить, как самих себя. В этом — наше удовлетворение, а не в том, чтобы слышать, как нас провозглашают целителями физических недугов» (и не без иронии он добавлял: «Особенно тогда, когда совесть подсказывает нам, что физический недуг прошел сам собой!«).

«Это врачеватель телес и душ», — говорил о нем Бартоло Лонго, построивший святилище Девы Марии в Помпеях, ныне также блаженный, бывший его пациентом.

Многие письма Москати свидетельствуют о том, что в таком же духе он воспитывал и своих учеников:

«Пусть чувство долга неизменно руководит вами при исполнении миссии, доверенной вам Провидением: думайте о том, что ваши больные прежде всего наделены душой, к которой вы должны найти подход и которую вы должны привести к Богу; подумайте о том, что на вас возлагается долг любви к учению, потому что только так вы можете выполнить свою великую задачу — помогать людям в несчастье. Наука и вера!» (16 июля 1926).

«Помните о том, что вы должны заботиться не только о теле, но и о стенающих душах, прибегающих к вам. Сколько скорбей вы скорее облегчите советом или духовным утешением, нежели холодными аптекарскими рецептами» (1923).

Одному пациенту он советовал:

«Я прошу вас вспомнить о своем детстве и о тех чувствах, которые питали к вам ваши близкие, ваша мама; вернитесь к добродетельной жизни, и я клянусь вам, что помимо вашего Духа, и плоть ваша получит облегчение: вы исцелитесь душой и телом, потому что получите главное лекарство — бесконечную любовь» (23 июня 1923 года).

Но необходимо напомнить, что Москати не был ни целителем, ни чудотворцем: он был врачом, и врачом превосходным, однако был абсолютно убежден, что перед ним прежде всего — бессмертная душа.

Однако он никогда не вдавался в спиритуализм, пренебрегая телом. Одной монахине, которая хотела увести его на литургию в рабочее время, он резко ответил:

«Сестра, Богу служат, работая«.

А одной благочестивой даме, которая отказывалась лечиться, говоря, что достаточно молитв, он возражал:

«Для вашей души полезнее, чтобы вашему телу сделали один-единственный укол от болезни, чем читать множество молитв».

Таков был Москати.

И мы можем вспомнить взволнованные, даже потрясенные свидетельства известных деятелей культуры и науки, которые, общаясь с этим христианином нового типа (следует отметить, что с Москати можно было говорить о философии, об искусстве, о литературе, о музыке, о богословии, об урбанистике, с неизменной пользой и пищей для ума), задумались о себе самих и о своей судьбе.

Другой знаменитый неаполитанский врач, Кастеллино, неверующий, сказал о нем:

«Он был чудесным человеком и жил в неизменном общении со Христом, отверзающим могилы и побеждающим смерть». Другой врач сказал:

«Он был самым совершенным воплощением любви, о которой говорит св. Павел в Послании к Коринфянам, какое мне когда-либо доводилось видеть». Взгляды Бенедетто Кроче общеизвестны. Так вот, философ жил в мансарде, из окна которой он каждое утро мог видеть, как Москати спешил в больницу.

Часто они встречались и беседовали. Иногда для разговоров не было времени и тогда философ, как истинный неаполитанец, окликал его с балкона: «Дон Пеппино, я тебя не понимаю, почему ты все бежишь? куда ты идешь? чего ты надеешься достичь…? Все приходит в свое время». А потом, вернувшись к себе, он говорил домработнице: «Если бы все католики были такими… если бы все были как дон Пеппино!».

Кем же был этот человек, говоривший себе самому на страницах своего дневника:

«Люби истину, будь самим собой, без притворства, страхов и оглядок. И если истина навлекает на тебя преследования, прими их; и если она стоит тебе мук, терпи их. И если ради истины тебе придется принести в жертву самого себя и свою жизнь, принеси эту жертву мужественно«.

Одному из друзей он признавался:

«Пишу вам поздней ночью. Уверяю вас, у меня нет времени даже на то, чтобы схватиться руками за голову… Больница, лаборатории, официальные занятия, мои занятия по диагностике и в клинике, масса тяжелобольных в подавленном состоянии духа занимают меня целиком и не дают мне делать ничего другого» (январь 1919 года).

И, каким бы самоотверженным ни был профессор, ему приходилось ежедневно бороться со своей вспыльчивостью в ответ на любые неурядицы. Однако он всегда старался взять себя в руки, позволить обстоятельствам, все более неотступным, как бы выровнять все шероховатости своего характера.

Умер Москати неожиданно, в расцвете лет, после визита к больному, и не было никого, кто бы оказал ему помощь и поддержал его.

Его жизнь и деяния — это суд над всеми христианами, которые уклоняются от исполнения воли Божьей, отказываясь быть «бесполезными рабами», потому что воспринимают свою миссию в Церкви и в мире как нечто расплывчатое, чуть ли не второстепенное для их существования, для их личности и поэтому в конечном счете ощущают неуверенность, ностальгию по другим возможностям, сомневаются в своем призвании, психологически готовы сменить его (женщины, живущие в целомудрии, хотели бы быть замужем, состоящие в браке хотели бы иметь другого супруга или хранить целомудрие, духовные лица хотели бы быть мирянами, а миряне хотели бы быть духовными лицами, люди, занимающиеся одной профессией, хотели бы найти свое самовыражение в чем-либо ином, и есть еще много других примеров); суд над всеми этими существованиями, которые не посвящены безраздельно исполнению миссии, им доверенной, или всех мнимых «миссий», выбранных как экологическая ниша.

Существование и миссия христианина — это прежде всего приверженность ко Христу, горячая личная устремленность к Нему как к живому человеку, а не как к «точке отсчета». Наиболее яркое знамение тому — жизнь в целомудрии. Любовь к ближнему должна быть знамением этой изначальной близости, которая возникает по воле Христа Господа и приносится Ему в жертву. Для христианина источником любви к ближнему является либо целомудрие, порожденное личной самоотдачей Христу, либо лишь психологическая попытка приблизиться ко Христу, совершая моралистическое насилие над собственными привязанностями.

В наше время, когда милосердная любовь в социальной сфере кажется чуть ли не упреком Христу, образ Москати напоминает нам о том, что у христианской любви есть совершенно определенный источник и свое лицо: это любовь Христова, которая должна воспламенить сердце Его ученика, по словам св. Павла.

Глядя на жизнь и на деяния Москати, никто не мог сомневаться в том, что он открыто исповедует свою любовь ко Христу. Тем, кто отвергал Иисуса Господа, Москати казался маньяком, с которым следует бороться и которого нужно уничтожить. Но если человек признавал Христа (хотя бы не без колебаний) и еще помнил о Нем (даже если былая вера ослабела), тогда Москати, творивший дела милосердия, являл для него свидетельство пламенное, исполненное убедительной силы. И никто не мог ошибаться ни на мгновение, думая, что речь идет о природной доброте доктора.

Аскеза и деятельное милосердие давали Москати право убежденно проповедовать Господа Иисуса: он стал бескорыстен, чтобы говорить нелицемерно, он стал всем для всех, чтобы указать Того, Кто является «всем», он приносил в жертву больным свою жизнь, чтобы получить право говорить о жизни вечной. Иногда он даже просил больного вместо денег сделать ему другой подарок — причаститься, вернуться к утраченной вере.

«Когда я однажды спросил его, почему он отказался от денег, предложенных ему состоятельным больным, который был очень серьезно болен и был великим грешником, он ответил мне: «Я его обращу».

Согласно Москати, надлежит постоянно творить дела милосердия, чтобы обрести право на целостную проповедь о Христе, и, проповедуя Христа, надо быть целостной личностью, чтобы дела милосердия не растворились в туманной филантропии, которой беззастенчиво пользуются именно те, кто хочет самоутвердиться и утвердить мир, отрицая Христа.

С точки зрения медицинского искусства мы можем сказать, что его профессиональные способности мощно окрепли. Это можно утверждать в двояком смысле. С одной стороны, казалось, что вера (христианский подход к больному) обострила его и без того выдающиеся способности к диагностике: казалось, он угадывал, видел телесные болезни, замечал недоступные наблюдению симптомы, что изумляло его коллег. С другой стороны, его пронизывающая интуиция достигала таких глубин, что часто он ставил и диагноз душевных недугов.

Он сам признавался:

«Господь дарует мне такое ясновидение, что я не могу воспрепятствовать ему, и нередко вижу уродство душ больных».

Иногда происходили случаи, пугавшие его самого. Однажды он вернулся домой взволнованным и рассказал сестре:

«Знаешь, что произошло со мной сегодня? Ко мне пришла одна дама со своей дочерью. Дочери было года двадцать четыре-двадцать пять. Посмотрев на нее, я ей сказал: «Барышня, вы еще не приняли первого причастия!». По ее слезам я заключил, что так оно и есть. Потом я пристально посмотрел на даму и сказал ей: «Госпожа, вы живете со священником-расстригой». Знаешь, все это была правда, и я не могу себе объяснить, как я об этом догадался!».

Сестре пришлось утешить его, говоря, что это, конечно, одно из совпадений, которые иногда бывают.

И в том, что касается физических недугов, и в том, что касается недугов духовных, он, казалось, был наделен сверхъестественными дарованиями (точно так же, как Христос, согласно рассказам Евангелия!). Но здесь необходимо сказать, что в Москати эти дарования были не дарованиями чудотворца, механически добавленными к обычным врачебным способностям, — напротив, они являлись как бы чудом уподобления. Иначе говоря, казалось, будто, пройдя весь путь науки (а Москати занимался постоянно) и пройдя весь путь духовного созревания, который был для него возможен, его личность укоренилась в точке, где они сходятся: там, где его взгляд мог быть обращен и в ту и в другую сторону, чтобы придти к их синтезу. В определенный период жизни Москати наука и вера явили в нем не только свою не-противоречивость, но милосердную любовь как свою конечную сущность, будучи различными проявлениями той премудрой любви, которая вместе создала и искупила их.

Укоренившись в милосердной любви, Москати стал великим врачом благодаря своей вере и великим верующим благодаря своим знаниям.

Москати не только воспринимал свою профессию как профессию, которая сродни священству, но и пытался, действуя в исторических обстоятельствах своего времени, милосердно и тактично привести больных к покаянию и к вере в сверхъестественную жизнь. То, что он делал в одиночку в то время, когда царило полное равнодушие к глубинной сути личности больных, сегодня можно предложить как пример для всех.

Многому от него можно научиться и, вдохновляясь его примером, многого можно достичь.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На проникнутое глубокой благодарностью письмо своего ученика-врача, отправлявшегося по месту своего первого назначения, Москати ответил так:

«Не наука, но любовь преобразила мир… Я всегда в глубине сердца жалею, что вы далеко от меня, и меня утешает только мысль о том, что что-то от меня осталось в вас; не потому, чтобы я чего-нибудь стоил, но в силу того духовного заряда, который я стараюсь сохранить и распространить вокруг. Я все время помню о вас, будьте уверены в этом. Целую вас во Христе!».

Быть может, теперь нам легче понять, почему кардинал Ронкалли, прочитав жизнеописание Москати, назвал его Lumen ecclesiae, светом Церкви. Созванный им II Ватиканский Собор сказал впоследствии, что задача Церкви — «отражать в мире тот Свет Народов (Lumen Gentium), которым является Христос».

Так вот, Церковь сможет сделать это только в том случае, если отблеск этого света будет ежедневно сиять на лицах мирян.

Когда в Страстной четверг 1927 года похоронная процессия шла по улицам Неаполя — в ней принимало участие множество преподавателей, студентов и простого люда — один старик подошел к столику, поставленному у входа в дом Москати, и дрожащей рукой записал в книге соболезнований:

«Мы оплакиваем его, потому что мир потерял святого, Неаполь — пример всяческих добродетелей, а больные бедняки потеряли все».

Антонио Сикари. «Портреты Святых»


«Дом» Люка Бессона или «Адам, где ты»?

«Дом» Люка Бессона, французского продюсера, сценариста и режиссера никого не оставил равнодушным. Почему? Приведу несколько цитат из сети.

«Рождению фильма HOME предшествовали 15 лет работы, в течение которых было создано 500 тысяч фотографий, запечатленных в более чем 100 странах мира, продано 3 миллиона книг, проведено 100 бесплатных open-air-выставок с более чем 100 миллионами посетителей, снято 4 документальных фильма со зрительской аудиторией 5 миллионов человек.

Премьера фильма состоялась 5 июня 2009 года, во Всемирный день окружающей среды. Картина одновременно транслировалась на крупнейших площадках 87 стран мира в формате открытого бесплатного показа

Весь фильм снимался с вертолёта на камеру высокого разрешения и рассказывает о красоте природы, ее беспощадном уничтожении и бедственном положении людей в этих местах.

Джеральд Даррелл, английский натуралист и писатель, как-то сказал:

«Человек достаточно умен, чтобы уничтожить вид, но до сих пор не может найти путь воссоздания того, что он уничтожил».

Да, действительно, человеку навязываются ложные ценности:  успех, подразумевающий богатство, стиль, роскошь… Если ты не в этой сфере, то ты нищий. Однако, обратимся к страницам Бытия, Ветхого Завета и вспомним, что заповедовал Бог Адаму.

Быт.2:15. И взял Господь Бог человека, [которого создал,] и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его.  В Толковании на Книгу Бытия профессор Александр Павлович Лопухин пишет так: «Лучшее толкование этого места дает святой Иоанн Златоуст, который говорит: «так как райская жизнь доставляла человеку полное наслаждение, принося и удовольствие от созерцания («красоты рая»), и приятность от вкушения («снедей райских»); то, чтобы человек от чрезмерного удовольствия не развратился («праздность, – сказано, – научила многому худому», Сир. 33:28), Бог повелел ему делать и хранить рай, т. е. возделывать его почву и культивировать на ней разные растения, а также и оберегать его от неразумных животных, которые, забегая в сад, могли вносить в него беспорядок и повреждения.»

Это – первая божественная заповедь о труде человека, исключающая языческую идеализацию так называемого «золотого века» и осмысливающая существование человека. Легкий, необременительный и приятный труд был прекрасным средством для упражнения физического, а отчасти и умственных сил человека.»

Однако, Адам с Евой захотели быть выше Бога, и ослушались его, за что и были выгнаны из Рая. 

Быт.3:23–24. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят.

И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.

Таким образом, можно сделать вывод, не хочет человек слушать Бога, значит  вообще будет изгнан из земли своей. Но Бог долготерпелив и ждет покаяния от людей:

Быт.3:9. И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: [Адам,] где ты? 

«Положи меня, как печать, на сердце твое»- это любовь, а не романс для влюбленных.

«Романс о влюблённых» — советский художественный фильм 1974 года.

Режиссер: Андрон Кончаловский.

Музыка: Александр Градский.

В ролях: Евгений Киндинов, Елена Коренева, Ирина Купченко, Иннокентий Смоктуновский, Ия Савина, Александр Збруев, Иван Рыжов.

Фильм на первый взгляд кажется, что повествует о любви и верности.

Однако, можно ли говорить о любви, если девушка выходит замуж, поверив в смерть своего возлюбленного? Вопрос риторический. Но фильм назван «Романсом о влюбленных», поэтому у героини была лишь влюбленность, а не любовь.
В Ветхом завете, в Песни Песней (8:6.) говорится о любви так: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как
перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть,
любовь

Интересно, а что толкуют о любви православные святые отцы? Святитель Николай Сербский говорит: «Поскольку все вещи во вселенной с их сущностями и действиями есть только символы духовных вещей, точно также и земная любовь. То, что люди на земле именуют любовью, на самом деле лишь слабый символ истинной небесной любви.»

«70. Во всех книгах Нового Завета любовь поставлена над всеми другими добродетелями и заповедями, как всеобъемлющая. Известны слова апостола Павла о любви: «Если я языками человеческими и ангельскими говорю, а любви не имею, то я медь звенящая и кимвал гремящий, и если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все свое имение и отдам мое тело на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует; любовь не превозносится; не гордится; не бесчинствует; не ищет своего; не раздражается; не мыслит зла; не радуется неправде, а радуется истине. И теперь пребывают сии три: вера, надежда и любовь, но любовь из них больше» (1 Кор. 13). Более красивого гимна любви не было произнесено человеческим языком


«Странная женщина» Юлия Райзмана или «как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними»

Фильм Юлия Райзмана «Странная женщина» вышел на советские экраны в 1977 году. В главных ролях: Ирина Купченко и Василий Лановой.

О чем фильм? Если очень кратко и по сути, то фильм о любви. О любви, которую искала сама женщина в других. Но вторя апостолу Павлу по его Посланию к коринфянам (13:1):» Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий.», можно сказать, что прежде, чем ждать любви от  других, необходимо самому полюбить, ибо Иисус заповедовал всем нам: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» (Лк. 6, 31).

По сюжету фильма женщина, живущая в семье, муж которой высокопоставленная особа, завела любовника. Причина банальная, как ей кажется- она разлюбила мужа и поэтому ей ничего больше не оставалось делать, как кинуться в пылком угаре  погони за птицей счастья, в объятия другого. Но и тут ничего не получилось.

Она едет к матери, где опять скучает по любви, хотя могла бы сама  дарить ее матери. Но появляется некий принц, правда, не на белом коне, а обыкновенный человек, и который любит ее заблудшую душу просто так.

Но и здесь она подпадает под обращение мученика Cтефана из «Деяний апостолов» (7:51) : «Жестоковыйные! Люди с необрезанным сердцем и ушами! Вы всегда противитесь Духу Святому.» Под это обращение можно подвести и каждого из нас независимо от его возраста, пола, места жительства, потому что не умеем мы ни видеть, ни ценить любовь, которая вокруг нас. Потерявши же ее мы горько плачем.

Таким образом, фильм «Странная женщина» c православной точки зрения не сколько о прелюбодеянии, а о любви.

«Французский канкан» или что для каждого его тело

«Французский канкан» или «Френч канкан» (фр. French Cancan) — художественный фильм режиссёра Жана Ренуара. В главной роли — Жан Габен.

Сюжет фильма построен на создании парижского варьете «Мулен Руж». И тут возникает вопрос при просмотре фильма, который так и просится произнести вслед за апостолом Павлом:

«— Все мне позволительно!

— Но не все полезно.

— Все мне позволительно!

— Но ничто не должно обладать мною.

И весь вопрос состоит в том, а нужен ли вообще так называемый Мулен Руж?

Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. Бог воскресил Господа, воскресит и нас силою Своею. Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: два будут одна плоть. А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом. Бегайте блуда! (Послание к Коринфянам 6:13-15)

Не секрет, что Мулен Руж был местом знакомств для завязывания и непотребных утех. Апостол Павел так выражается по этому поводу: « А блудник грешит против собственного тела (ст. 18в). Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены [дорогою] ценою. Посему прославляйте Бога в телах ваших!»(Послание к Коринфянам 6:19-20)

Согласно толкованию Архимандритом Ианнуарием (Ивлиевым)апостола Павла: » Далее, в стихах 19-20, апостол Павел напоминает принципиальные истины веры: не только Церковь есть храм Божий (3:16), но и каждый отдельный христианин – тоже храм. Его тело (он сам) – храм Святого Духа, место постоянного присутствия Бога. Христианин призван свидетельствовать это присутствие всем своим существованием. Никакая область жизни не исключается из принадлежности Христу, Который даровал Себя людям до самой смерти (ст. 20). «Вы не свои», т. е. принадлежите Богу через Христа. А принадлежать Ему, поставить себя в Его распоряжение и означает истинную свободу в отличие от мнимой «свободы» коринфских либертинистов.» Замечу, что последние пропагандировали полную свободу нравов.

Поэтому оставляю вопрос открытым, потому что пусть каждый сам для себя решит, что для него его тело- храм Божий или сточная канава.


«Смерть в Венеции» по Лукино Висконти и Томасу Манну; страсти и охлаждение их по Феофану Затворнику

«Смерть в Венеции» (итал. Morte A Venezia) — фильм  режиссёра Лукино Висконти по мотивам одноименной новеллы Томаса Манна. Он вышел на экраны в 1971 году и был отмечен наградами и номинациями крупнейших премий и призами на кинофестивалях.

kinopoisk.ru

Фильм рассказывает о внезапной любви уже немолодого человека к юноше. Действие происходит в Лидо, в Венеции. Персонажей в фильме немного. В фильме в отличие от книги главный герой представлен композитором, а в книге он-литератор. Однако суть, как фильма, так и естественно сначала новеллы, заключается в деградации личности от своей страстной тайной любви мужчины к мужчине.

Фильм замечателен. Особенно он понравится людям творческим. Музыка Малера иллюстрирует картины Венеции и морского побережья с изысканным вкусом. Костюмы героев отличаются своей элегантностью и простотой. В общем, как говорится лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

kinopoisk.ru

Однако, психологическая подоплека в этой новелле-трагедии  естественно лучше выражена в самом произведении. На ней, новелле и остановимся. Я не поскуплюсь на цитаты, потому что текст Томаса гениален и комментировать его я буду с точки зрения православной психологии.

Святитель Феофан Затворник посвятил борьбе со страстями целую работу »Грехи и страсти и борьба с ними». Она и будет нам в помощь.

Познакомимся с главным героем новеллы.

«Ашенбах как-то обмолвился в одном из проходных мест романа, что почти все великое утверждает себя как некое «вопреки» – вопреки горю и муке, вопреки бедности, заброшенности, телесным немощам, страсти и тысячам препятствий. Но это было больше, чем ненароком брошенное замечание; это было знание, формула его жизни и славы, ключ к его творению. И не удивительно, что эта формула легла в основу характеров и поступков его наиболее оригинальных персонажей

Вторя знаменитому цвейговскому выражению из его «Смятения чувств»  «так, посвятив всю свою жизнь изображению людей и попыткам установить содержание их духовного мира на основании их творчества» можно дать характеристику и нашему герою. Он идет всему вопреки. Вопреки физическому телу, вопреки обстоятельствам. Там, где нужно идти и следовать разуму он идет вопреки. Например, зная, что город заражен холерой и поэтому необходимо  срочно его покидать, он остается в нем.

ЭТО состояние можно охарактеризовать словом — неприязнь или неприятие ОКРУЖАЮЩЕГО. Вот что пишет об этом св. Феофан :»Есть две вещи, которые наводят на нас гнев Божий, тяготящий и теснящий: неприязнь к другим и похоть, а первой бывает большой простор. Извольте потрудиться все, чем обнаруживала она себя в вас, выяснить и положить пресечь без раздумываний, как бы это благовидно ни казалось. Неприязнь, вместо людей, обратите теперь на то, чем она в вас обнаруживалась, и извергните то вон. Случалось вам читать или слышать слова Апостола: «Сердце мое распространилось к вам»? Так распространите и вы свое сердце и за то получите искомое и желаемое

«Итак, он опять видит это чудо, этот из моря встающий город, ослепительную вязь фантастических строений, которую республика воздвигла на удивление приближающимся мореходам, воздушное великолепие дворца и Мост Вздохов, колонну со львом и святого Марка на берегу, далеко вперед выступающее пышное крыло сказочного храма и гигантские часы в проеме моста над каналом; любуясь, он думал, что приезжать в Венецию сухим путем, с вокзала, все равно, что с черного хода входить во дворец, и что только так, как сейчас, на корабле, из далей открытого моря, и должно прибывать в этот город, самый диковинный из всех городов.»

Описание Венеции автором, а в частности упоминание  имени святого Марка, является прямой подсказкой тому, что все мы находимся под покровом Божиим, а св. Феофан гласит предупреждает и : «Все, что Господом учреждено, благодатно есть… И всякому все дается даром. Но иначе бывает в отношении к отпадающим от Господа... »

«Улыбаясь и что-то говоря на своем мягком, расплывающемся языке, он опустился на стул, и Ашенбах, увидев его четкий профиль, вновь изумился и даже испугался богоподобной красоты этого отрока. Сегодня на нем была легкая белая блуза в голубую полоску с красным шелковым бантом, завязанным под белым стоячим воротничком. Но из этого воротничка, не очень даже подходящего ко всему костюму, в несравненной красоте вырастал цветок его головы – головы Эрота в желтоватом мерцании паросского мрамора, – с тонкими суровыми бровями, с прозрачной тенью на висках, с ушами, закрытыми мягкими волнами спадающих под прямым углом кудрей.«Как красив!» – думал Ашенбах с тем профессионально холодным одобрением, в которое художник перед лицом совершенного творения рядит иногда свою взволнованность, свой восторг.»

«Не сотвори себе кумира» предугадывая падение каждого человека, пророчит Ветхий завет, а Феофан Затворник пишет: «Держитесь одного: как замечено страстное, тотчас вооружаться против него гневом и неприязненным разсерчанием. Это разсерчание в мысленной брани такое же имеет значение, как при нападении злого человека подать его сильно в грудь

«И даже когда Ашенбах не смотрел на него, а прочитывал страницу-другую из взятой с собою книги, он все время помнил, что тот лежит поблизости, – стоит только слегка повернуть голову вправо, и тебе откроется нечто чудно прекрасное. Временами Ашенбаху даже чудилось, что он сидит здесь как страж его покоя, пусть занятый своими делами, но бдительно охраняющий благородное дитя человеческое, там справа, совсем неподалеку.»

Кумир завоевал сердце и проник в душу профессора.  От Феофана Вышинского «Страсти не суть какие-либо легкие помышления или пожелания, которые являются и потом исчезают, не оставляя по себе следа: это сильные стремления, внутреннейшие настроения порочного сердца. Они глубоко входят в естество души и долгим властвованием над нами и привычным удовлетворением их до такой степени сродняются с нею, что составляют, наконец, как бы ее природу

«Его глаза видели благородную фигуру у кромки синевы, и он в восторженном упоении думал, что постигает взором самое красоту, форму как божественную мысль, единственное и чистое совершенство, обитающее мир духа и здесь представшее ему в образе и подобии человеческом, дабы прелестью своей побудить его к благоговейному поклонению. Это был хмельной восторг, и стареющий художник бездумно, с алчностью предался ему. Дух его волновался, всколыхнулось все узнанное и прожитое, память вдруг вынесла на свет старые-престарые мысли, традиционно усвоенные смолоду и доселе не согретые собственным огнем.»

Профессор в капкане страстей оказался беспомощным животным. Вот как к этому относится св. Феофан :»Страсти в нас, но самостоятельности в нас не имеют. Разум, например, есть существенная часть души, и его никак отнять нельзя, не уничтожив душу. А страсти не таковы. Они превзошли в естество наше, и выгнаны из него быть могут, не мешая человеку быть человеком, а напротив, быв изгнаны, оставляют человека настоящим человеком, тогда как присутствием своим портят его и делают из него лицо, во многих случаях худшее из животных

«Амур, право же, уподобляется математикам, которые учат малоспособных детей, показывая им осязаемые изображения чистых форм, – так и этот бог, чтобы сделать для нас духовное зримым, охотно использует образ и цвет человеческой юности, которую он делает орудием памяти и украшает всеми отблесками красоты, так что при виде ее боль и надежда загораются в нас

«Страсть ослепляет, а враг туману подпускает. И мучится человек, и то диво, что ему хочется мучиться и не хочется отстать от мучения,»- так ответил бы на боль и надежды от красоты Феофан Затворник.

«Ибо только красота, мой Федр, достойна любви и в то же время зрима; она, запомни это, единственная форма духовного, которую мы можем воспринять через чувства и благодаря чувству – стерпеть. Подумай, что сталось бы с нами, если б все божественное, если бы разум, истина и добродетель являлись нам в чувственном обличье? Разве мы не изошли бы, не сгорели бы от любви, как некогда Семела перед Зевсом? Итак, красота – путь чувственности к духу, – только путь, только средство, мой маленький Федр… И тут, лукавый ухаживатель, он высказал острую мысль: любящий-де ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет бог, — самую насмешливую из всех когда-либо приходивших на ум человеку, мысль, от которой взялось начало всего лукавства, всего тайного сладострастия, любовной тоски.»»

Комментарии излишни, ибо красоту земную профессор ставит выше Бога и соответственно является грешником, а по св. Феофану «грешник будто связан, будто в узах, и притом болезненных, въевшихся в его тело. …Мучительство страстей съедает и душу, и тело. Грешник есть существо тлеющее

«Счастье писателя – мысль, способная вся перейти в чувство, целиком переходящее в мысль. Эта пульсирующая мысль, это точное чувство в те дни было подвластно и покорно одинокому Ашенбаху, мысль о том, что природу бросает в дрожь от блаженства, когда дух в священном трепете склоняется перед красотой. Внезапно ему захотелось писать. Правда, говорят, что Эрот любит праздность, для нее только и создан. Но в этой точке кризиса возбуждение раненного его стрелой обернулось творчеством.»

«Как огня бойтесь действовать по страсти. Где хоть малая тень страсти есть, там не жди проку. Тут прячется враг и все перепутает».(Cв. Феофан)

«Ашенбах более не был расположен к самокритике: вкус, духовный склад его времени, уважение к себе, зрелость и поздно пришедшая к нему простота сделали его несклонным расчленять побудительные причины и решать, совесть или нерадивость и слабость помешали ему выполнить свое намерение. Он был сбит с толку, боялся, что кто-нибудь, пусть даже сторож, заметит его бег, его поражение, боялся показаться смешным. В то же время он сам подсмеивался над своим священно-комическим страхом. «Оробел, – думал он, – оробел и как петух трусливо опустил крылья в разгаре боя. Нет, право же, это бог заставляет нас при виде любимого терять мужество, пригибает к земле наш гордый дух…» Он забавлялся, грезил, он был слишком высокомерен, чтобы страшиться чувства

ОДЕРЖИМЫЙ СТРАСТЬЮ, человек медленно, но верно скатывался в преисподню. «Всякая страсть имеет своего беса, который чрез человека питает свою страсть, или себя. Выгнать его, и опор страсти опадет.»(cв. Феофан)

«Приближается богиня, похитительница юношей, это она украла Клейта и Кефала, это она, на зависть всем олимпийцам, наслаждалась любовью прекрасного Ориона. Кто-то сыплет розами на краю света, несказанно нежное свечение и цветение, малютки облака, просветленные изнутри, прозрачные, точно амуры-прислужники парят в розовом, в голубоватом благоухании; пурпур пал на море, и оно неспешно понесло его вперед, к берегу; золотые копья метнулись снизу в небесную высь, блеск стал пожаром, беззвучно, с божественной, нездешней мощью растекся зной, огонь; языки пламени лизнули небо, и священные кони брата, потрясая гривами, взнеслись над землею.»

Воображение унесло писателя на другой берег своей мечты. «Этот ад <страстей> начинается еще здесь; ибо кто из людей страстных наслаждается покоем? Только страсти не всю свою мучительность обнаруживают здесь над душою: тело и общежитие отводят удары их; а там этого не будет. Они со всею яростию нападут тогда на душу.»(Св. Феофан)

«Много раз, когда за Венецией заходило солнце, он сидел на скамье в парке, чтобы наблюдать за Тадзио в белом костюме с цветным кушаком, забавлявшимся игрою в мяч на утрамбованной площадке, и ему думалось, что он видит перед собой Гиацинта, который должен умереть, ибо его любят два бога. Он даже мучился острой завистью Зефира к сопернику, позабывшему оракула, лук и кифару для игры с прекрасным юношей; он видел диск, который беспощадная ревность метнула в прекрасную голову, и подхватывал, даже бледнел при этом, поникшее тело, и на цветке, возросшем из сладостной крови, была начертана его бесконечная жалоба…»

«Пока не умерщвлены в конец страсти, дурные мысли, чувства, движения и замышления не прекратятся.»(Феофан Затворник)

«Нет отношений страннее и щекотливее, чем отношения людей, знающих друг друга только зрительно, – они встречаются ежедневно и ежечасно, друг за другом наблюдают, вынужденные, в силу общепринятых правил или собственного каприза, сохранять внешнее безразличие – ни поклона, ни слова. Беспокойство, чрезмерное любопытство витают между ними, истерия неудовлетворенной, противоестественно подавленной потребности в общении, во взаимопознании, но прежде всего нечто вроде взволнованного уважения. Ибо человек любит и уважает другого, покуда не может судить о нем, и любовная тоска – следствие недостаточного знания

ФЕОФАН ЗАТВОРНИК ДАЕТ НА СЕЙ СЧЕТ СВОЙ СОВЕТ: «Главнейший же подвиг есть хранение сердца от страстных движений и ума от таких же помыслов. Надо в сердце смотреть и все неправое оттуда гнать.»

«Какие-то отношения, какая-то связь неизбежно должны были установиться между Ашенбахом и юным Тадзио, и старший из них с острой радостью заметил, что его участие, его внимание остаются не вовсе без ответа. Что, например, побуждало Тадзио идти утром на пляж не по мосткам позади кабинок, а по песку, мимо кабинки Ашенбаха, иногда без всякой нужды, чуть ли не задевая его стол, его кресло? Или это притяжение, гипноз более сильного чувства так действовал на незрелый, бездумный объект? Ашенбах всякий день дожидался появления Тадзио и, случалось, притворялся, что занят и не видит его. Но иногда он поднимал глаза, и их взгляды встречались. Оба они в этот миг были глубоко серьезны.»

Отношения, мучающие друг друга, зашли далеко.  Что делать?  Вышинский Затворник помогает советом:«Как человек может очистить сердце свое? Трудом в исполнении заповедей, противоположных страстям. Проси помощи, но и сам трудись; без своего труда и помощь не придет: но и из труда, если помощь не придет, ничего не выйдет. И то и другое нужно.»

«Встречи с Тадзио благодаря общему для всех распорядку дня и счастливой случайности теперь уже не удовлетворяли Ашенбаха; он преследовал, выслеживал его. Так, например, по воскресеньям поляки никогда не бывали на пляже, – и он, догадавшись, что они посещают мессу в соборе св.Марка, тотчас же ринулся туда и, войдя с пышущей жаром площади в золотистый сумрак храма, сразу увидел того, кого так искал: Тадзио сидел за пюпитром, склонившись над молитвенником.»

ПОМНИ о Господе, тогда все наладится. «Пока не умерщвлены в конец страсти, дурные мысли, чувства, движения и замышления не прекратятся. Умаляются по мере умаления страстей. Источник их страстная половина наша. Вот сюда все внимание и обратить надо. Есть одно воспитательное средство. Память о Господе непрестанная с молитвой к Нему.»(cв. Ф.З.)

«И все же было бы неправдой сказать, что он очень страдал. Мозг и сердце его опьянели. Он шагал вперед, повинуясь указанию демона, который не знает лучшей забавы, чем топтать ногами разум и достоинство человека.»

«Одурманенный и сбитый с толку, он знал только одно, только одного и хотел: неотступно преследовать того, кто зажег его кровь, мечтать о нем, и когда его не было вблизи, по обычаю всех любящих нашептывал нежные слова его тени. Одиночество, чужбина и счастье позднего и полного опьянения придавали ему храбрости, заставляли без стыда и страха пускаться в самые странные авантюры. Так, например, вернувшись поздно вечером из Венеции, он остановился в коридоре, у комнаты, где жил Тадзио, вконец истомленный страстью, прижался лбом к косяку и долго не в силах был сдвинуться с места, забыв, что его могут увидеть, застать в этом безумном положении.»

Все признаки деградации налицо. Феофан Затворник об исцелении: «Не переставайте видеть врага, злого, в сих возстаниях и раздражайте гнев против них. Рук не опускайте, а все боритесь… Без боренья с этим никто не обходится. И надо было ожидать… Но пройти может, если мужественно вооружитесь. Ибо всякая победа над сим дает венец. Как врагу невыгодно доставлять венцы, то он и удаляется и не нападает. Останутся одни естественные движения, но они тогда вялы и бессильны и скоро прекращаются суровым обращением с телом

«И больше того: они были он, когда, рассвирепев, бросались на животных, убивали их, зубами рвали клочья дымящегося мяса, когда на изрытой мшистой земле началось повальное совокупление – жертва богу. И его душа вкусила блуда и неистовства гибели.От этого сна Ашенбах очнулся разбитый, обессилевший, безвольно подпавший демону. Он уже не страшился пристальных взглядов людей; их подозрения больше его не заботили.»

«Бесноватые не одни те, в которых буйство беса видимо обнаруживается. В наибольшей части в бесноватых бесы смиренно живут, лишь чрез внушения заправляя их страстными делами и усиливая деятельность свою в ту пору, когда кто задумывает покаяться и исправиться.» (Cв. Феофан)

«Хмельной от этого открытия, влекомый все вперед и вперед этими глазами, попавшийся на удочку страсти, он гнался за своей предосудительной надеждой, чтобы наконец все-таки потерять ее из виду.»

«Побеждение страстей есть самопроизвольное мученичество духовное, невидимо в сердце совершаемое…

…Мученичество сие должно было начаться с той минуты, как в сердце вашем созрела решимость посвятить себя Господу.» Такого мученичества по святителю наш герой не проделал и к Господу не обратился.

«Ибо красота, Федр, запомни это, только красота божественна и вместе с тем зрима, а значит она путь чувственного, маленький Федр, путь художника к духу. Но ведь ты не поверишь, мой милый, что тот, чей путь к духовному идет через чувства, может когда-нибудь достигнуть мудрости и истинного мужского достоинства.

Ибо ты должен знать, что мы, поэты, не можем идти путем красоты, если Эрот не сопутствует нам, не становится дерзостно нашим водителем. Пусть мы герои и храбрые воины, мы все равно подобны женщинам, ибо страсть возвышает нас, а тоска наша должна оставаться любовью, – в этом наша утеха и наш позор. Понял ты теперь, что мы, поэты, не можем быть ни мудрыми, ни достойными? Что мы неизбежно идем к беспутью, неизбежным и жалким образом предаемся авантюре чувств. Наш мастерский стиль – ложь и шутовство, наша слава и почет, нам оказываемый, – вздор, доверие, которым нас дарит толпа, – смешная нелепость, воспитание народа и юношества через искусство – не в меру дерзкая, зловредная затея. Где уж быть воспитателем, тому, кого с младых ногтей влечет к себе бездна. Мы можем отрицать это влечение, можем добиться достоинства, но как ни вертись, а бездна нас притягивает.»

Если страсть возвышает, если влечет бездна, то ПО- ФЕОФАНОВСКИ «ведь все страстные суть бесноватые. Всякая страсть имеет своего беса, который чрез человека питает свою страсть, или себя. Выгнать его, и опор страсти опадет

«Но форма и непринужденность, Федр, ведут к пьяному угару и вожделению и могут толкнуть благородного на такое мерзостное осквернение чувства, которое клянет его собственная суровость, они могут и должны привести его к бездне. Нас, поэтов, говорю я тебе, ведут они к ней – потому что мы не можем взлететь, а можем лишь сбиться с пути.»

КАК ВЕСТИ СЕБЯ, ЧТОБЫ НЕ ВЛЕТЕТЬ В ЭТОТ САМЫЙ ПЬЯНЫЙ УГАР? Феофан Затворник советует запомнить это раз и навсегда: «Мускулы и все тело держите в напряжении в струнку, не распуская ни одного члена сибаритно. Если вы одни, жгутом или четками отдуйте себя по плечам, до боли порядочной. Это успешнее всего злую рабу плоть обращает к покорности и смиряет. Из еды все жирное и крепко питательное устранить на это время, и поменьше есть. Можно выбрать пищу не горячащую, а холодящую. Вместо мягкого кресла для сиденья возьмите жесткую табуретку. Спать снимите тюфяк… и постелите одно одеяло… И покройтесь чем-либо прохладным… В комнате поменьше тепла… Освежаться на воздухе хорошо, но и чувства блюсти.

Все же упование возверзите на Господа. В молитве пребывайте… Но никогда не робейте… И в какой бы силе ни было нападенье отразить – напрягайтесь. Главное, не допускайте сочувствия и тем паче соизволенья или сосложенья… Сочувствие вырывается и невольно; надо отбить его… и заменить отвращением.»


«Земляничная поляна» Бергмана и слово об осуждении аввы Дорофея

«Земляничная поляна» (швед. Smultronstället) — чёрно-белый фильм 1957 года шведского режиссёра Ингмара Бергмана; награждён призом «Золотой медведь» Берлинского кинофестиваля (1958), получил премию ФИПРЕССИ (1958), «Золотой глобус» (1960) и множество других наград.

Smultronstället в дословном переводе со шведского означает земляничное место. Данное выражение также является идиомой, служащей для обозначения любимого места, заветного уголка, связанного с положительными эмоциями и воспоминаниями. Сценарий к этому фильму написал сам режиссёр, в то время, когда он находился в больнице. Так о фильме пишут в Википедии.

Что можно сказать и написать с точки зрения православной психологии?

Фильм начинается фразой о том, что отношения людей строятся на осуждении других людей, что герой осторонился от этого и в результате остался один, но по его словам он выиграл, потому что всего самого отдал науке (медицине).

Авва Дорофей говорил об осуждении следующее:

«Нет ничего хуже осуждения. Однако и в такое великое зло человек приходит от невнимания к чему-то, казалось бы, ничтожному. Ибо когда человек позволяет себе немного понаблюдать за кем-либо, поразмышлять и порассуждать о нём, то от этого ум начинает оставлять свои грехи без внимания и замечать грехи ближнего. И потом получается, что мы осуждаем и злословим, уничижаем ближних, и наконец впадаем и в то самое, за что осуждаем. Ибо оттого, что человек не заботится о своих грехах и не оплакивает, как сказали отцы, «своего мертвеца», не может он преуспеть ни в чём добром, но всегда обращает внимание на дела ближнего.

А ничто столько не прогневляет Бога, ничто так не обедняет человека и не удаляет от Бога, как злословие или осуждение, или уничижение ближнего.

Одно дело злословить или порицать, другое – осуждать и иное – уничижать.

Порицать – значит сказать о ком-нибудь: такой-то солгал, или разгневался, или впал в блуд, или сделал что-либо подобное.

А осуждать – значит сказать: такой-то лгун, гневлив, блудник.

Грех осуждения настолько тяжелее всякого другого греха, что Сам Христос сказал: Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего (Лк. 6, 42), и грех ближнего уподобил сучку, а осуждение – бревну. Так-то тяжело осуждение, превосходящее всякий грех. Одному Богу принадлежит власть оправдывать и осуждать, поскольку Он знает и душевное устроение каждого, и силу, и образ воспитания и дарования, и телосложение, и способности, и сообразно с этим судит каждого, как Он Сам Один знает.

Иногда же мы не только осуждаем, но и уничижаем ближнего, ибо иное, как я сказал, осуждать и иное – уничижать. Уничижение – это когда человек не только осуждает другого, но презирает его, то есть гнушается ближним и отвращается от него, как от некоей мерзости, – это хуже осуждения и гораздо пагубнее.

Хотящие же спастись не обращают внимания на недостатки ближних, но всегда смотрят на свои собственные – и преуспевают на пути спасения.

Бесчестья и укоризны – вот лекарства, врачующие гордость души твоей, и молись об укоряющих тебя как об истинных врачах твоей души.

Невеликое дело – не судить того или сострадать тому, кто находится в скорби и покоряется тебе, но велико – не судить того, кто тебе противоречит, не мстить ему по страсти, не соглашаться с осуждающим его и радоваться вместе с предпочтённым тебе.

Не буду дословно сейчас разбирать этот кинематографический шедевр. Фильм фантастичен! Необыкновенно хорош своими знаками и символами. Не случайно он был любимым фильмом Андрея Тарковского. Его можно с эстетического точки зрения смотреть через стоп-кадр, как точно выверенную композицию, например, картины. Кстати, наверно, не случайно старые мастера кино в своей лексике говоря о фильме, употребляют слово «картина».


«Цветы для Алджернона» и резюме от апостола Павла

«Цветы для Алджернона» (фр. Des fleurs pour Algernon) — телефильм режиссёра Давида Дельрие.

Фильм снят по мотивам романа Дэниела Киза «Цветы для Элджернона».

В 2007 году фильм удостоился двух призов «Золотая нимфа» фестиваля телевизионных фильмов в Монте-Карло: лучший фильм и лучший актер (Жюльен Буасселье)

Шарль (Жюльен Буасселье) — умственно отсталый человек работает уборщиком. Однако у него есть мечта- стать умным. Он ходит в школу и вот однажды его приглашают на уникальный эксперимент-операцию.

Ему обещают умственное выздоровление. Шарлю говорят. что такие операции уже были проделаны на мышах и причем очень успешно. Мышь по имени Элджерон знаительно преуспела в своем отыскивании ходов для полуения сыра, что ознаает, что она стала более умной и сообразительной.

… ЭКСПЕРИМЕНТ УДАЛСЯ. Шарль стал набирать свой умственный коэффициент. Вот как это описывает в своей одноименной книге сам автор  Даниэл Киз.

«Учеба продвигается успешно. Университетская библиотека стала мне вторым домом. Для меня выделили отдельный кабинет. За секунду я успеваю прочесть целую страницу, и когда я пролистываю книги, вокруг обязательно собирается толпа любопытных студентов.

Сейчас меня больше всего интересуют этимология древних языков, новейшие работы по вариационному исчислению и история Индии. Просто удивительно – между несопоставимыми на первый взгляд понятиями существуют, оказывается, глубокие связи. Я вышел на следующий уровень, и потоки из разных областей знания сблизились, словно текут из одного источника.

Споры студентов о религии и политике кажутся мне теперь детским лепетом. Я больше не получаю удовольствия от обмена идеями на таком примитивном уровне. Люди почему-то обижаются, если сказать, что они не понимают, например, всей сложности какой-либо либо проблемы, не могут постичь всей ее глубины. Жизнь наверху тоже не слишком сладка

«То же самое случилось, когда я попробовал поговорить о Чосере со специалистом по американской литературе, расспросить востоковеда об острове Тробриан и обсудить с психологом, экспертом по делам молодежи, связь автоматизации производства с безработицей. Все они просто-напросто боялись обнаружить узость своих знаний и всегда находили способ улизнуть от меня.»

Ум набрал свою высоту, это правда. А, что стало с сердцем, с душой?

Гордыня и тщеславие взяло верх в душе.

«Окружающие кажутся мне теперь совсем другими. Каким же глупцом надо было быть, чтобы всех профессоров чохом причислять к гигантам мысли! Мало того, что все они лишь самые обычные люди, они еще и одержимы страхом, что остальной мир поймет это.»

Как стали окружающие относится к такому превращению Шарля?

Позаимствуем ответ снова из книги:

«– Почему? Я скажу тебе, почему. Потому что ты стал большой шишкой, всезнайкой, умником! Ты теперь вундеркинд, яйцеголовый. Всегда с книжкой, и знаешь ответы на все вопросы. Ну и что? Думаешь, ты лучше нас? О’кей, проваливай.

– Что ты сделал? Слышишь, Джо? Я скажу тебе, что ты сделал, мистер  Гордон. Ты выпендривался со своими предложениями, и теперь мы, все остальные, выглядим бездельниками. Но я скажу тебе еще кое-что. Для меня ты все тот же кретин, каким был всю жизнь. Может, я и не понимаю всяких мудреных слов и названий твоих книг, но это не значит, что я хуже тебя.»

Чарли, а именно так зовут главного героя в книге  анализирует себя:

«Необычайно быстрое умственное развитие обмануло меня, заставило поверить, что я могу жить нормальной эмоциональной жизнью.

….

Удивительным ростом своих способностей я заставил их «я » сильно уменьшиться в размерах и вытащил на свет божий все их недостатки. Я предал их, и за это они возненавидели меня.»

Опять гордыня берет верх над героем. На это ему указывает по-своему его подружка:

– Почитай повнимательнее Библию и поймешь, что человек не должен превосходить назначенного ему Господом.

Вот еще диалоги Чарли, где гордыня, превосходство так и прет из него. (Не берите с него пример.)

«– Ладно. Ты хочешь знать? Ты – другой. Ты изменился. Я говорю не о твоем коэффициенте интеллектуальности. Отношение к людям… ты просто другой человек

– Ну, не надо так…

– Дай мне закончить! – Неприкрытая злоба в ее голосе заставила меня отшатнуться. – Да, да, именно так! Раньше в тебе было что-то… не знаю… тепло… доброта, ты всем нравился, и людям было хорошо с тобой. Теперь вместе с умом и знаниями в тебе появились другие черты, которые…

Я не вытерпел:

– А чего ты хотела? Неужели ты могла хоть на минуту представить, что я останусь ласковым щенком, который виляет хвостиком и лижет пнувший его ботинок? Конечно, я изменился, я начал узнавать себя. Я не обязан больше выслушивать ерунду, которую вбивали в меня всю жизнь.

– Многие люди относились к тебе достаточно хорошо.

– Интересно, откуда ты  это знаешь? Послушай, даже лучшие из них жалели меня и этим возвышали себя в собственных глазах. Приходилось ли тебе замечать, что рядом с кретином кто угодно смотрится гением

Фильм, как и книга, должна подвести резюме подобному эксперименту Шарля-Чарли:

«– Это не совсем так, – тихо ответил я. – До меня дошло, что чистый разум сам по себе ни черта не значит. В вашем университете разум, образование, знания – все обожествляется. Но я знаю то, чего вы все не заметили: голые знания, не пронизанные человеческими чувствами, не стоят и ломаного гроша.

Я взял еще один бокал мартини и продолжил проповедь:

– Поймите меня правильно: разум – величайшее приобретение человечества! И все же слишком часто погоня за знаниями подменяет поиски любви. Я дошел до этого совсем недавно. Предлагаю рабочую гипотезу: человек, обладающий разумом, но лишенный способности любить и быть любимым, обречен на интеллектуальную и моральную катастрофу, а может быть, и на тяжелое психическое заболевание

В «Послании к коринфянам» (13:1) апостол Павел громко предупреждает нас: «Если я говорю языками человеческими ангельскими, а любви не имею, то я —медь звенящая или кимвал звучащий!»

«Коллекционерка» Эрика Ромера и мысли св. Феофана Затворника

Коллекционерка (фр. La Collectionneuse) — фильм режиссёра Эрика Ромера, вышедший на экраны 2 марта 1967.

Третья лента из цикла «Шесть сказок с моралью». Картина начинается тремя прологами, представляющими главных действующих лиц: Хайде (на пляже в бикини, сначала общий план и проход, затем очень крупным планом отдельно ноги, бедра, живот, грудь, уши, руки, шею, лицо), Даниеля (разговор с другом-писателем) и Адриена (уговаривает подругу вместе провести лето).

На Берлинском кинофестивале 1967 года фильм получил Серебряного медведя в категории гран-при жюри.

Еженедельник Télérama ставит картину на четвёртое место в своем рейтинге пяти лучших фильмов Ромера. Так о фильме пишут в Википедии.

Фильм Ромера «Коллекционерка» можно сравнить с желтым одуванчиком на зеленом лугу. Так он по-летнему свеж и брызжет своей солнечно- изумрудной молодостью. Но все имеет свое начало и свой конец. И финал фильма под стать одуванчику, но уже белому и воздушному. «Пых» и разлетелись герои во все стороны. И не осталось никаких связей друг с другом.

Но в чем мораль фильма для православного христианина?

Святитель Феофан Затворник в своем знаменитом труде «Что есть духовная жизнь…» о пустой, бездеятельной, ленивой и лицемерной жизни своей юной корреспонденте повествует так:

Как видно, вам нельзя не соприкасаться с такой жизнью. Во второй раз будет уж не так разрушительно и смутительно, в третий – еще меньше, а потом и ничего себе – как говорят про водочку: первая чарка колом, вторая соколом, а там уж только подавай. Которым приходится зайти в табачную мастерскую, что испытывают? И глаза ест, и в носу точит, и дохнуть нельзя. А которые трут-то, тем совсем ничего; да и эти свежие, постояв немного, уж не так жмурятся, чихают и перхают, а потом и совсем эти неудобства прекращаются. Смотрите, не случилось бы и с вами подобного относительно так возмутивших покой ваш порядков жизни.


«Сатирикон» Федерико Феллини или зеркало нашего общества.

«Сатирикон Феллини» (итал. FelliniSatyricon) — кинофильм Федерико Феллини по мотивам одноимённого романа Петрония.
Сюжет романа Гая Петрония сильно изменен режиссёром. Однако как и в первоисточнике, действие разворачивается в эпоху правления Нерона вокруг красивого юноши Энколпия, ищущего своего молодого любовника, сбежавшего с их общим другом, пошляком и развратником Аскилтом.
Грандиозная мистерия, воссоздающая на экране фантастический мир Римской Империи времен упадка. Фантасмагория Древнего Рима и герои фильма поразительно напоминают сегодняшнее общество и наших современников: наркотики, сексуальные отношения всех видов и мастей, стремление к `полной свободе`.  Так о фильме пишут в Википедии.
А что про всякого рода непотребства говорит и как оберегает нас о них апостол Павел в своем «Послании к галатам»?
 13 К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти, но любовью служите друг другу.  14 Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя.  15 Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом.
16 Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти,  17 ибо плоть желает противного духу, а дух — противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы.  18 Если же вы духом водитесь, то вы не под законом.  19 Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство,  20 идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, [соблазны,] ереси,  21 ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное. Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют.  22 Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера,  23 кротость, воздержание. На таковых нет закона.  24 Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями.  25 Если мы живем духом, то по духу и поступать должны.  26 Не будем тщеславиться, друг друга раздражать, друг другу завидовать.