Рок-музыка c христианской точки зрения. Епископ Александр (Милеант)

Часть 1.

Введение

«Ничто так сильно не меняет нравы и обычаи людей как музыка.» Джу Шин (Shu Ching, 6 столетие до Р. Хр.)

БИБЛИЯ ПОВЕСТВУЕТ, что когда иудейский царь Саул буйствовал, то придворные вызывали во дворец отрока Давида, чтобы он играл на гуслях для царя. Нежные и мелодичные звуки успокаивали Саула, и он опять становился нормальным человеком. Так еще в самой седой древности люди знали, что нежные мелодии благотворно влияют на настроение человека.

Современная музыка вроде рок-н-ролла, особенно в стиле «тяжелого металла,» производит на слушателей противоположное действие: спокойных людей она приводит в состояние буйности, ажиотажа и злобы.

Рок-н-ролл появился лет сорок тому назад. За этот период это направление в музыке развивалось все больше в сторону страстности. Dаvid Gеrgеn так характеризует эту эволюцию: «Разницу между вчерашней рок-музыкой и сегодняшней можно уподобить скачку от моделей в купальных костюмах, помещаемых в журнале «Иллюстрированный спорт,» к фотографиям обнаженных женщин в порнографическом журнале « (USА Тоdаy, окт. 11,1985).

В наши дни увлечение рок-музыкой превратилось в своего рода всемирное движение, насчитывающее сотни миллионов последователей. Для многих молодых людей рок-музыка и ее более буйный вариант «тяжелый металл» стали стилем жизни, где поощряется распутство, употребление наркотиков, буйство и нигилизм.

В этой брошюре мы скажем несколько слов об общем значении музыки в духовной жизни человека; приведем мнения психологов, докторов и общественных деятелей относительно влияния современной рок-музыки на молодежь, в частности на сексуальное и буйное поведение; выявим антихристианские, оккультные и даже сатанинские элементы в некоторых формах рок-музыки. В заключение рассмотрим рок-музыку с христианской точки зрения и обсудим вопрос, как родители могут помочь своим подросткам осознать вредные последствия влияния такой музыки.

Сила музыки

Музыка одна из самых вдохновенных форм искусства. Своим ритмом, мелодией, гармонией звуков, динамикой, разнообразием звуков, колоритов и нюансов музыка передает бесконечную гамму чувств и настроений. Ее сила заключается в том, что, минуя разум, она прямо проникает в душу, в подсознание и создает настроение человека. Соответственно своему содержанию музыка может вызывать в человеке самые возвышенные и благородные чувства, содействовать, например, молитвенному настроению, или, напротив, может вызвать самые греховные и темные желания.

Мелодичный музыкальный аккомпанемент с самых незапамятных времен сопровождал молитву и служение Богу (Быт. 4:21: Имя брату его Иувал: он был отец всех играющих на гуслях и свирели.

зачем ты убежал тайно, и укрылся от меня, и не сказал мне? я отпустил бы тебя с веселием и с песнями, с тимпаном и с гуслями; 31:27

Исх. . 32:18; Суд. 11:34; Екк. 2:8). Живший за тысячу лет до Р.Хр. царь Давид, наделенный Богом выдающимся поэтическим талантом, сочинял вдохновенные молитвы-псалмы, сопровождая их игрой на гуслях («псалтыри»). Став впоследствии царем в Израиле, Давид ввел в богослужение пение псалмов и учредил при Иерусалимском храме должности регулярных певцов и музыкантов.

Пользуясь большим успехом, псалмы Давида стали неотъемлемой частью как ветхозаветного, так позже и христианского богослужения. В обработке, главным образом, русских церковных композиторов многие псалмы Давида и по сей день украшают православные богослужения.

Священное Писание поощряет спокойное, молитвенно-настраивающее пение. Так, например, апостол Иаков советует: «Злостраждет ли кто из вас, пусть молится. Весел ли кто, пусть поет псалмы.» Подобный совет мы читаем у апостола Павла: «Назидайте себя псалмами и славословиями и песнями духовными, поя и воспевая в сердцах ваших Господу» (1Цар. 16:16–23; 2Цар. 6:5–23; 2Цар. 22:1; 1Пар. 6:31; 2Пар. 29:25; Иак.5:13; Еф. 5:19; Кол. 3:16).

Философ Платон (427–347 до Р.Хр.) считал, что Бог вложил в человека расположение создавать и сочетать звуки не как попало и случайно, но в подражание гармонии духовного мира (Iоn 534D, Е, Rеpublic.

Аристотель (384–322 до Х.Р.) отметил значение музыки в деле образования молодежи. В своей «Политике» он писал, что «влияние музыки настолько велико, что разные ее формы и жанры можно классифицировать соответственно их влиянию на характер человека.»

Музыковед 6-го века М. S. Bоthius писал: «Музыка это часть нашего естества. Она способна или облагораживать, или действовать разлагающе на наше поведение» (Dе Institutиоnе Мusicа).

А. W. Тоzеr заметил: «Если ты любишь и слушаешь неправильную музыку, твоя внутренняя жизнь зачахнет и умрет» (The Clоsing оf the Аmеricаn Мind. Nеw Yоrk: Simоn and Schustеr,1987, стр.68–81).

Современные медицинские эксперименты установили факт благотворного влияния спокойной классической музыки на процесс выздоровления человека. Об этом пишет, например, Dr. Clydе L. Nаsh Jr. хирург при больнице Св. Луки в Кливланде, штат Охайо. Другой врач Dr. Маthew H. М. Lее, директор Rush Rеhаbilitаtиоn Institutе Нью-Йоркского университетсткого медицинского центра говорил: «Мы имеем возможность подтвердить благотворное влияние музыки в устранении осложнений во время болезни, в укреплении здоровья пациентов и в сокращении срока их больничного пребывания.»

Конечно, «музыка не магическое средство, говорит музыкальный терапевт из Кливланда Dеfоriа Lаnе, но как в больнице, так и дома она является мощным средством лечения молодых и престарелых» (Смотри статью «Мusic»s Surprising Pоwеr tо Hеаl,» в журнале Rеаdеr»s Digest авг. 1992), которая приводит другие документальных данные о пользе спокойной музыки.

Несколько лет тому назад в американских журналах писали об экспериментах влияния музыки на растения. Было установлено, что спокойная музыка содействует росту и развитию некоторых кустов и цветов, а от буйной музыки они чахнут. В Германии стали употреблять спокойную музыку во время дойки коров. Эти эксперименты говорят о том, что не только люди реагируют на музыку.

Dr. Hоwаrd Hаnsеn, бывший директор Истмонской музыкальной школы, комментировал в Американском журнале психиатрии (том 99, стр. 317): «Музыка это особенно трудноуловимое искусство, обладающее неисчислимыми эмоциональными коннотациями. Она состоит из многих элементов, и в соответствии с их пропорцией она может успокаивать или ободрять, облагораживать или вульгаризировать, располагать к медитации или буйству. Она мощная сила как для добра, так и для зла» (USА Тоdаy, 11 окт. 1985).

Музыка это не только развлечение, но в известной мере и «проповедь.» Она неизменно выражает мировоззрение композитора и может быть сильным оружием как добра, так и зла. Бог, вдохновляя благонамеренных композиторов, через их музыку влияет на духовное настроение людей.

Но и сатана пытается сделать то же самое через людей, отвернувшихся от Бога. Хотя каждый вправе придерживаться своих личных вкусов при выборе музыки, однако нельзя терять здравого смысла в объективной оценке музыкальных произведений. Христианин должен уметь различать благое от порочного как в музыке, так и в кинофильмах, в искусстве и литературе. Во всех этих отраслях искусства часто наблюдается смесь доброго и злого, и христианское убеждение должно всегда подсказать, где следует провести черту. В этом религиозное чувство, направляемое Священным Писанием, является верным руководством для христианина.

 

Продолжение следует.

</

ПАСХА ДОКТОРА ФАУСТА

Недавно я принимал экзамен по истории зарубежной литературы. Один из студентов отвечал на вопрос по «Фаусту». Рассказывал, что Фауст, разочарованный тем, что накопленные знания не принесли ему понимания смысла жизни, собирался выпить яд. Но так и не выпил.

— Что же его остановило? — поинтересовался я.

— Что-то за окном… — беззаботно ответил студент.

На самом деле Фауста остановило праздничное пение церковного хора — дело происходило в пасхальную ночь:

Река гудящих звуков отвела

От губ моих бокал с отравой этой.

Наверное, уже колокола

Христову Пасху возвестили свету

И в небе ангелы поют хорал,

Который встарь у гроба ночью дал

Начало братству Нового Завета.

То, что Фауста спас от самоубийства именно праздник Пасхи, кажется мне чрезвычайно символичным. А вот почему, в чем эта символика? И какая она?

Кажется, Освальд Шпенглер первым назвал западную культуру «фаустовской». Философ связывал всю ситуацию Фауста с рационализмом западного человека. В самом этом рационализме коренится возможность избежать гибели: он мешает самодовольному пребыванию на одном месте, окостеневанию в мыслях о собственном величии и непревзойденном благополучии, так что в дьявольскую ловушку (погибнешь, если признаешь, что все так прекрасно, что остается только остановить мгновение) Фауст попадает только обманутым слепым стариком, а это вроде бы и не считается. Но остаются постоянные и мучительные поиски совершенствования…

А если чуть более вольно отнестить к шпенглеровской метафоре, то поиски и терзания Фауста действительно во многом отражают поиск человека Нового времени как такового. И вплоть до сегодняшнего дня культура в поисках смысла существования часто заходит в тупик и оказывается на грани самоуничтожения, то есть самоубийства…

Кто-то не видит проблемы в таком развитии. Кто-то считает, что современная западная культура обречена на уход и что это естественно. Кто-то сетует и рвет на себе волосы. Но если что-то в глубинном, онтологическом смысле и удерживает человечество от погибели — это то, что находится по ту сторону культуры — и что больше любой тенденции. Это Пасха Христова.

В этом смысле нельзя считать, что мир находится в стадии постхристианства, — этого нет и не будет, как бы этого ни хотелось мыслителям-волонтерам и сколь бы безбрежным и повсеместным ни казалось слабодушным отступничество.

Не будем бояться, ибо совершенная любовь изгоняет страх (1 Ин 4:18). Лучше подумаем о том, что глубинный смысл христианства — воплощение Христа как спасение всего человечества — удивительно полно отражается в празднике Пасхи. На Пасху в Церкви звучат слова святителя Иоанна Златоуста: «Итак, все — все войдите в радость Господа своего! И первые, и последние, примите награду; богатые и бедные, друг с другом ликуйте; воздержные и беспечные, равно почтите этот день; постившиеся и непостившиеся, возвеселитесь ныне! Трапеза обильна, насладитесь все! Телец упитанный, никто не уходи голодным! Все насладитесь пиром веры, все воспримите богатство благости!». Здесь принципиально важно слово все. В нем заложено в том числе и то, что Бог — Отец для всех людей на земле.

Увы, падшему человеку свойственно делить мир на своих и чужих, а, скажем, политическая жизнь и вовсе на этом зиждется. Мир весь состоит из разделений. Что может его собрать? — Пасха. И это тоже показывает пример Фауста.

Ведь в каком-то смысле страдания Фауста — это как раз страдание человека в мире, раздираемом противоречиями, в мире, где нет ничего цельного, нераздельного.

Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил.

Однако я при этом всём

Был и остался дураком.

 

Знания сами по себе не позволяют понять вселенной внутреннюю связь и постичь всё сущее в основе.

Думаю, что свои внутренние противоречия есть у каждого. Любой человек сталкивается с проблемой распада смыслов, когда понимает, что очень трудно в мире бессмыслицы обрести твердую почву под ногами, чтобы стоять прочно и уже тем более — чтобы двигаться дальше.

Это касается не только внутреннего мира человека, но и общественной жизни. Когда вокруг нас бушуют конфликты — социальные, межэтнические, личностные, — мы понимаем, что реально с этим мало что можно сделать. Кто-то унывает, кто-то обвиняет государство, кто-то зовет на баррикады. Но мудрость жизни показывает, что полностью преодолеть эту разорванность — не в человеческих силах. Времена могут быть сложнее и проще; общество может жить более и менее слаженно, но окончательно преодолеть человеческие противоречия не получится в ходе истории никогда.

Но если что-то и способно остановить человека — и человечество — от необдуманных шагов, ведущих в пропасть, то есть человека — к самоубийству, человечество — к гибели, то есть к коллективному самоубийству, то это только пасхальная радость. Так было и так будет. До конца времен.

Автор: ЛЕГОЙДА Владимир
Журнал Фома : № 4 (96) апрель 2011

https://foma.ru/pasxa-doktora-fausta.html

Иоанн Златоуст. Как в старину выбирали жен.

Подумай о том, как в древности старались искать не обилия денег, не большого богатства, не множества рабов и десятин земли, не внешней красоты и благообразия, а искали красоты душевной и благородства нравов.

Так поступает патриарх, заботясь о добродетели душевной и желая избежать нечестия местных жителей; ныне же никто даже и не подумает о чем-либо подобном, а все ищут только одного – обилия денег, все же прочее считается у них второстепенным, хотя бы будущая жена исполнена была бесчисленных зол, не зная того, что при испорченной воле, хотя бы кому досталось неизмеримое богатство, он скоро опять впадет в крайнюю бедность, и что не будет никакой пользы от обилия денег, если нет души, которая могла бы надлежащим образом распоряжаться ими.

Итак, «раб…, взяв верблюдов и в руках у него были также всякие сокровища господина его. Он встал и пошел в Месопотамию, в город Нахора, и остановил верблюдов вне города, у колодезя воды, под вечер, в то время, когда выходят женщины черпать, и сказал: Господи, Боже господина моего Авраама! пошли ее сегодня навстречу мне и сотвори милость с господином моим Авраамом; вот, я стою у источника воды, и дочери жителей города выходят черпать воду; и девица, которой я скажу: наклони кувшин твой, я напьюсь, и которая скажет: пей, я и верблюдам твоим дам пить, – вот та, которую Ты назначил рабу Твоему Исааку; и по сему узнаю я, что Ты творишь милость с господином моим» (Быт. 24:10–14).

Замечай благоразумие слуги. Так как он знал гостеприимство патриарха, а также и то, что девица, которую надлежало взять отсюда, должна быть одинакового образа мыслей с праведником, то он не ищет никакого другого доказательства, а желает определить гостеприимство девицы по расположению ее воли.

Если, говорит, когда я попрошу у нее воды, она наклонит мне водонос и не только исполнит просимое, но и покажет свою услужливость, и скажет: я и верблюдам твоим дам пить, то представит таким доставлением воды вполне достаточное доказательство кротости своего нрава.

Затем, когда он увидел на деле действенность молитв патриарха, нашел, как он желал, девицу и увидел ее чрезвычайное гостеприимство (потому что «тотчас вылила воду из кувшина своего в поило и побежала опять к колодезю почерпнуть, и начерпала для всех верблюдов» его (Быт. 24:20), и ни убежала от него, как от чужого человека, ни отклонила просьбы под предлогом скромности), – после того уже он стал разведывать и расспрашивать относительно нее.

«Чья ты дочь…, – спрашивал он, – и есть ли в доме отца твоего место нам ночевать» (Быт. 24:23)? И смотри на ответ девицы. Когда слуга спрашивает, чья она дочь, то она называет не только отца, но и отца отца, говоря: «я дочь Вафуила, сына Милки, которого она родила Нахору» (Быт. 24:24).

Равным образом, когда слуга спрашивает относительно места, есть ли где им только найти приют, она говорит: у нас есть не только место, но и много мякины и сена (Быт. 24:25).

Видишь ли, какая в таком возрасте полнейшая скромность, величайшее смирение и беспредельное гостеприимство? Каких богатств не дороже она? Каким сокровищам не предпочтешь ты такое сокровище? Это величайшее приданое, это бесчисленные блага, это сокровище, никогда не иждиваемое.

Услышав такие слова, слуга удивился чрезвычайному гостеприимству и, узнав, что он пришел не к каким-то неизвестным людям, а в дом Нахора, бывшего братом господина его Авраама, радуясь по поводу сказанного ему девицею, поклонился Господу, Который ради благоволения к патриарху обнаружил и о нем такую попечительность и так легко и благоуспешно все устроил для него.

«Благословен, – говорит он, – Господь Бог господина моего Авраама, Который не оставил господина моего милостью Своею и истиною Своею» (Быт. 24:27). Теперь и сам он дает знать девице, кто он такой, и чрез благодарение Богу делает для нее ясным, что он пришел не из чуждого дома, но что тот, кто послал его, приходится братом Нахору.

Услышав об этом, девица побежала с большой радостью и рассказала своим родителям, что слышала от слуги. «Лаван выбежал к тому человеку, к источнику»(Быт. 24:29), и, увидев его стоящим около верблюдов, сказал ему: «войди, благословенный Господом; зачем ты стоишь вне? я приготовил дом и место для верблюдов» (Быт. 24:31).

Затем, когда тот вошел, он «расседлал верблюдов и дал соломы и корму верблюдам, и воды умыть ноги ему и людям, которые были с ним; и предложена была ему пища» (Быт. 24:32–33).

Но здесь посмотри на великое благоразумие слуги. Что говорит он? Я не буду есть до тех пор, пока не объясню вам причины, по которой я послан в столь дальний путь, почему я из Хананеи пришел сюда и как приведен был в ваш дом, чтобы и вы, узнавши все, показали свое расположение к моему господину.

«Я раб Авраамов…, – говорит он, начиная рассказывать, – Господь весьма благословил господина моего, и он сделался великим: Он дал ему овец и волов, серебро и золото, рабов и рабынь, верблюдов и ослов; Сарра, жена господина моего, уже состарившись, родила господину моему сына, которому он отдал все, что у него; и взял с меня клятву господин мой, сказав: не бери жены сыну моему из дочерей Хананеев, в земле которых я живу, а пойди в дом отца моего и к родственникам моим, и возьмешь жену сыну моему» (Быт. 24:34–38). Такое поручение дал он; я же, представляя себе затруднение и соображая трудноисполнимость дела, спросил моего господина: «может быть, не пойдет женщина со мною. Он сказал мне: Господь, пред лицем Которого я хожу, пошлет с тобою Ангела Своего и благоустроит путь твой, и возьмешь жену сыну моему из родных моих и из дома отца моего» (Быт. 24:39–40). Дав такое поручение и напутствовав такими молитвами, он послал меня. Теперь, когда его молитвы услышаны, все так явно устроено Богом, чтобы я пришел к вам, и вы объявите ваше решение и, если окажете милость моему господину, сообщите мне, чтобы я мог знать, что нужно мне делать; если же нет, то направить свой путь в другое место.

И говорят ему отец и брат девицы: «от Господа пришло это дело; мы не можем сказать тебе вопреки ни худого, ни доброго»; и невозможно, чтобы это было от нас. «Вот…, имеешь девицу: возьми и пойди; пусть будет она женою сыну господина твоего, как сказал Господь» (Быт. 24:50–51).

Услышав такие слова от отца и брата, раб «поклонился Господу до земли. И вынул раб серебряные вещи и золотые вещи и одежды и дал Ревекке» (Быт. 24:52–53), и открыто теперь оказывает ей уважение как обрученной уже на словах Исааку.

Вместе с тем он почитает дарами брата и мать ее. И только после того уже, когда он увидел, что поручение господина исполнено на деле, он предается отдыху. «Ели, – говорится, – и пили он и люди, бывшие с ним, и переночевали. Когда же встали поутру, то он сказал: отпустите меня к господину моему. Но брат ее и мать ее, – говорится, – сказали: пусть побудет с нами девица дней хотя десять, потом пойдете»(Быт. 24:54–55).

«Он же рече к ним:» для чего вы отсрочиваете и задерживаете, когда Бог дал мне такой успех во всем? «Они сказали: призовем девицу и спросим, что она скажет. И призвали Ревекку и сказали ей: пойдешь ли с этим человеком? Она сказала: пойду. И отпустили Ревекку, сестру свою, и кормилицу ее, и раба Авраамова, и людей его. И благословили Ревекку и сказали ей: сестра наша! да родятся от тебя тысячи тысяч, и да владеет потомство твое жилищами врагов твоих! И встала Ревекка и служанки ее, и сели на верблюдов, и поехали за тем человеком» (Быт. 24:57–61).

Видишь ли, какую невесту берет патриарх? Она сама черпает воду, носит водонос на своих плечах и сама садится на верблюдов. Были ли здесь мулы, блещущие на шеях серебром? Была ли та вереница слуг и крайняя изнеженность, которая наблюдается ныне?

Отнюдь нет; напротив, у древних женщин была такая мужественность, что они сами садились на верблюдов и таким образом совершали путешествие.

Видите ли из того, что сделал Авраам для сына, как в древности родители старались брать жен для своих детей, как они раньше денег искали благородства души? Были ли у них долговые расписки? Были ли договоры и другие достойные смеха вещи, которые бывают теперь? Ничего такого у них не было, а величайшей и вернейшей распиской для них служил нрав девицы.

И вы узнаете это, когда увидите девицу приведенною к жениху. «Исаак, – говорится, – вышел в поле поразмыслить, и возвел очи свои, и увидел: вот, идут верблюды», на которых восседала Ревекка. Ревекка же, увидевши «Исаака, … спустилась с верблюда. И сказала рабу: кто этот человек, который идет по полю навстречу нам?» И узнав, что это тот, который имеет жениться на ней, «взяла, – говорится, – покрывало и покрылась» (Быт. 24:63–65).

И подойдя, раб рассказал все с точностью Исааку. Смотри, как нигде нет ничего излишнего и бесполезного; нигде нет дьявольской пышности; нигде нет ни кимвалов, ни свирелей, ни плясок, ни сатанинских этих пиршеств, но всюду пристойность, всюду мудрость, всюду скромность.

«Ввел ее, – говорится, – Исаак в шатер Сарры, матери своей, и взял Ревекку, и она сделалась ему женою, и он возлюбил ее» (Быт. 24:67).

Пусть подражают ей жены, пусть соревнуют ему мужья, и пусть стараются брать себе невест таким образом, чтобы и любовь жениха увеличивалась, и целомудрие невесты возрастало, и они провели бы жизнь в радости, будучи тесно соединены благодатью Божией.

Если же ты хочешь на браке показать щедрость, которая имела бы пользу, то призови лики бедных. Но ты стыдишься и краснеешь? И что может быть хуже этого безумия? Вводя в свой дом диавола, ты думаешь, что не делаешь ничего постыдного; а когда намереваешься ввести Христа, краснеешь от стыда?

Но, говоришь ты, никто в городе не делал этого. Так постарайся ты начать и сделаться первовиновником такого прекрасного обычая, чтобы последующие поколения приписывали это тебе.

И если кто будет соревновать и подражать этому делу, то внуки и правнуки могут тогда сказать спрашивающим, что такой-то первый ввел этот прекрасный обычай, и то, что хорошо делается другими, принесет плоды их в награду тебе, насадившему впервые.

И подобно тому, как когда на браке пляшут распутники и скоморохи, посреди них ликует диавол, так, наоборот, когда входят бедные, приходит Христос. Притом, от той траты нет никакой пользы, а бывает даже великий вред; между тем как от издержек на бедных ты вскоре же получишь обильный плод.

А что это достоверно, узнай от девицы, бывшей в Иоппии: ее, некогда лежавшую мертвой, получавшие от нее пропитание бедняки, ставши вокруг нее, своими слезами воскресили и возвратили к жизни, – во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава и держава, со Отцем и Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Наши олимпийцы и «Наука побеждать» генералиссимуса Суворова.

Президент России Владимир Путин вручил государственные награды российским призерам Олимпийских Игр — 2018 в Пхенчхане в Екатерининском зале в Кремле. Медали и ордена получили 46 спортсменов.
Газета.Ru
«Забрать можно все, что угодно, любую атрибутику, но характер забрать невозможно, и вы это доказали. Доказали своими выступлениями, доказали своим отношением к делу, к стране. Это было очень ярко, красиво, и чувство гордости возникало, когда смотрели на ваши выступления.»
ВСЯ СТРАНА ПЕРЕЖИВАЛА ЗА ВАС, РЕБЯТА!
(На фото: Александр Большунов и Денис Спицов в Кремле на поздравлении Президента России)
Современная наука  побеждать жизжется явно или неявно на истории России.
«Наука побеждать» генералиссимуса Суворова.
Что Мя зовете: Господи, Господи, и не творите яже глаголю? Лк. 6, 46
Суворов не имел предшественников; да и последователя, не только ему равного, но хоть подобного, вероятно, не скоро дождется. В волевых величиях преемственности нет. Те, которые считают Суворова продуктом его времени, конечно, ошибаются и просто по рутине повторяют избитую историческую затычку, что «великие люди являются не создателями, а выразителями новых форм и общих стремлений». Может быть это прогрессивно и интересно, но не всегда верно: бывает и так, бывает и совсем наоборот; в применении к Суворову это как раз наоборот и представляет не более как повторение логической ошибки, давно замеченной и выраженной формулой: post hoc ergo propter hoc

Родился он, правда, в 1730 году, т. е. после предшествовавших лет (post hoc); но родился в период упадка военного дела в России, что бы ни говорили исследователи, расположенные на все свое смотреть сквозь розовые очки; родился притом от отца, бывшего военным только по названию: откуда же, спрашивается, могла явиться та мнимая преемственность, которую иные исследователи тщатся установить с усердием, достойным более соответственного применения?

С точки зрения вечности, бесспорно, конечно, что «в жизни общественной и военной деятельность отдельного человека почти ничтожна» и что «как бы ни был велик гений, он не в состоянии переменить общее движение в ту или другую сторону, если в обществе нет стремлений к тому»; но дело в том, что эти самые положения именно и показывают, что Суворов есть явление исключительное, спорадическое.

Во-первых, он ни на волос не переменил общего движения, хотя и совершил массу великих дел.

Во-вторых, кто же не знает, что предшественников он не имел, школы не оставил и на целых шестьдесят лет по смерти был вполне основательно забыт? А его система воспитания и образования войск была бы и совершенно утрачена, не оставь он в наследие грядущим поколениям свою бессмертную «Науку побеждать» и приказы, отданные австрийцам в 1799 году.

Может быть возразят, что его вспоминали в годину катастроф 1805 и 1807 годов? Не только вспоминали, а еще раньше даже памятник ему в греческом вкусе поставили.

Но вспоминать имя такого человека, а не следовать его системе, не вдохновляться его делами, именно и значит забыть. Даже не только забыли, а как бы в насмешку над великой тенью так втерли солдату ненавистное Суворову «не могу знать», что оно слышалось, да и слышится, чуть не на каждом шагу.

Для него чем солдат был живее, восприимчивее, тем лучше; после него первая забота была вытравить «сей вредный дух» и обезличить, омашинить солдата. На скамейке усидеть легче и спокойнее, чем на горячем боевом коне. Правда и то, что на скамейке далеко не уедешь.

Даже современники его ничем от него не позаимствовались, хотя победа, не изменявшая ему во всю жизнь, могла бы, по-видимому, навести на мысль, что позаимствоваться как будто есть чем; а о потомках и говорить нечего.

Сих последних потянуло именно в сторону «общего движения», т. е. за прусским королем, невзирая на то, что прусского короля били, а Суворова не били, как жаловался последний в одну из горьких минут своей жизни.

Изо всего этого явствует, что если post hoc было, то propter hoc вовсе не было, и А. Ф. Петрушевский совершенно прав, утверждая, что в «стае екатерининских орлов» Суворов есть явление исключительное по размерам военного дарования, по оригинальности военного искусства, по самобытности своей военной теории и поэтому не может быть назван ни естественным продуктом своего века, ни логическим шагом предшествовавшей русской военной истории.

Природа не справляется с настроениями эпох и выбрасывает в жизнь людей по непостижимым, ей одной ведомым законам. Иные нарождающиеся опережают людской табун, и тогда они остаются одинокими, не взирая на поразительные фактические доказательства того, что правда натуры вещей на их стороне и что за ними идти было бы недурно; и выходит по евангельскому слову – «возопиют камни, и не имут веры»; таков был Суворов. Иные отстают, т. е. опаздывают родиться; эти всегда усиливаются повернуть на старое. Наконец, большинство попадает как раз в табун, и только эти последние действительно являются продуктом своей эпохи и попадают в выразители «новых (!) форм и общих стремлений». Новых по пословице: «Тех же щей, да пожиже (иногда погуще) влей». А щи-то в настоящем случае заварил император Петр III, а доварил император Павел I.

В современных военных реформах Суворов не принимал никакого участия, да это и не было его делом; даже думаю, что он к этим реформам был равнодушен, проникнутый великим боевым идеалом, который внушал ему, что та либо другая организация безразличны, если люди настроены прямо смотреть в глаза опасности и бесповоротно жертвовать собой.

Не могу не заметить при этом особенности военного искусства, заключающейся в том, что ни одна, может быть, область народной жизни не показывает ложности теории прогресса в такой мере, как это искусство.

Так как война есть дело по преимуществу волевое, то само собой понимается, что если жизнь складывается так, что не вызывает необходимости энергического проявления воли, военное искусство должно по необходимости падать в той его части, которая относится к воле, т. е. в главнейшей.

Чем этот упадок более, тем инстинкт самосохранения заявляет о себе сильнее и тем разные, даже мелочные, усовершенствования, отвечающие уму, т. е. самосохранению, оцениваются несравненно выше их действительного значения.

Тут-то и начинают плодиться как грибы новые теории мнимого прогресса военного искусства и россказни вроде того, что некоторые принципы Суворова и вообще прежних великих полководцев устарели; какие именно – об этом прогрессивные исследователи по скромности умалчивают.

Хотя не трудно понять, что если в сложном произведении (человек ? оружие (холодное, огнестрельное) ? местность ? случайности) только часть одного множителя меняется на величину, большую для него, но ничтожную в общем, то произведение существенно измениться не может; хотя, повторяю, нетрудно это понять, однако редко кто понимает, так как ум – покорный слуга самосохранения – этому противодействует. И, в конце концов, прогресс видимый оказывается регрессом в действительности.

Эволюция римской жизни это показывает убедительнее всяких рассуждений: стоит припомнить республиканский период по сравнению с византийским. В последний период вооружение, строй, машины, крепости, конечно, были совершеннее, чем в первый, а победа все же перешла на сторону варваров.

У них машин не было; но главный множитель – человек – был полон доблести и самоотвержения, чего у византийцев не было. Получился, следовательно, видимый прогресс, действительный регресс.

В современной жизни то же самое. За серьезной постановкой военного дела при Петре следует то, что известно из истории; победы, правда, бывали, но побеждал не солдат, а русский цельный человек, т. е. побеждал не благодаря школе, а невзирая на школу. Да притом вообще для победы не нужно быть сильным, а только немного менее слабым, нежели противник.

В блистательный екатерининский период – прогресс; за ним начинается и совершенствуется период, приведший к Крымской кампании и который поэтому едва ли можно назвать прогрессивным.

Параллельно с ним развивается высокопоучительный кавказский эпизод, наглядно показавший, что для войны нужно нечто иное, а не то, что делалось тогда в европейской России; примеры величайшей доблести, невероятных подвигов, являвшихся чистыми представителями «теории невозможного», запечатлены историей кавказской армии; но это никого не убеждало, даже наоборот: эта армия все время оставалась у плацпарадников в подозрении распущенности.

К чему же я все это веду? Веду к тому, что громадное большинство военных не может в мирное время воздержаться от требований того, что на войне вовсе не нужно, и от забвения того, что на войне нужно. Весьма немногие задаются даже вопросом, чему учить и как учить, а учат по былинам доброго старого времени: как учили отцы и деды. Извиняюсь за отступление. Впрочем, оно пригодится потом.

II

Обратимся к Суворову и припомним, как было дело. Отец предназначает мальчика служить по гражданской, поелику мал, хил, тощ и неказист. Мальчик, между тем, выученный на медные гроши грамоте, набрасывается на Плутарха и на все военно-историческое, что только находит в отцовской библиотеке; от природы живой, веселый и подвижный, он засиживается за книгами или скачет верхом, в непогоду, возвращается усталый, промокший, пронизанный ветром. Все это тогда, когда ему, вероятно, было не более десяти лет.

Очевидно, мальчик странный; но если бы судьба послала ему настолько гениального педагога, что он был бы способен прозревать, что из этого мальчика выйдет, то, полагаем, и он ничего бы иного не придумал для укрепления тощего и хилого организма – укрепления, правда, спартанского, в конце коего могло получиться и разрушение вместо укрепления. Очевидно, что перед нами возникает представление об одном из тех предрасположений, которые стремят человека к известной специальности помимо его, иногда даже вопреки ему самому и, конечно, вопреки всем окружающим.

Я понимаю, что раз-другой попасть на дождь и холод никакой мальчик не откажется, но чтобы возводить это в программу и исполнять ее методично, настойчиво с десяти лет – таких мальчиков нет, если они не отмечены Перстом.

Отец был, конечно, встревожен, но, по счастью, ломать сына не стал, благодаря в особенности генералу Ганнибалу, который посоветовал не препятствовать Суворову, тогда одиннадцатилетнему, в его слишком определенных стремлениях. И вот, он погрузился в изучение Плутарха, Корнелия Непота, деяний Александра, Цезаря, Аннибала, Карла XII, Монтекукули, Конде, Тюренна, принца Евгения, впоследствии маршала Саксонского, продолжая это в течение своей почти семилетней солдатской и затем всей офицерской службы. Общее образование тоже не было забыто: пройдена история, география, даже начала философии; артиллерию, фортификацию и, вероятно, начала математики взял на себя отец.

Во всем этом было много для ума; но для сердца, если не исключительно, то весьма преимущественно, дал пищу Плутарх, обладающий тайной пробуждать избранные натуры. Ниже увидим, что в сформировании духовного облика Суворова он сыграл немалую роль.

III

Чему же научила Суворова служба и что он почерпнул из книг?

Поступил он в лейб-гвардии Семеновский полк, известный и тогда своей исправностью, хотя и в нем были служаки всякого сорта: от солдат, державших при себе дворовых по 17-ти человек, и до таких, которые отлучались из караула без позволения и брали с колодников деньги. Суворов, державший только двух дворовых, не принадлежал к первым, ни тем более ко вторым, и быстро установил свою служебную репутацию как человека, на которого всегда и во всем можно положиться.

Но если внутреннему порядку и гарнизонной службе можно было выучиться в Семеновском полку, то боевому делу едва ли. Подготовка к сему последнему ограничивалась строевыми учениями тогдашнего типа, без малейшего намека на боевое дело: метали ружьем, строили разные фигуры и, конечно, ходили церемониальным маршем – последнее в изобилии.

Правда, иногда еще упражнялись в пушечной и ружейной не стрельбе, а пальбе, т. е. вхолостую. В старину в мирное время учили всяким ненужностям, и чем мир был продолжительнее, тем, конечно, усовершенствование этих пустяков шло дальше: усложнялись приемы, придумывались занятия вроде беления амуниции, пудрения волос. Нужно было бессрочного, а впоследствии 25-летнего служивого занять; и вот занимали, повторяя из года в год то, что он знал с первого, много со второго года службы. И каждый год начинали все с тех же азов, что и с новобранцами.

Дело в том, что вогнать человека в привычку беспрекословного и быстрого повиновения, – повиновения не рассуждая, не думая, а рефлективно, – есть основная задача воинского воспитания, и упражнение в пустяках, конечно, этой цели достигает; но оно не только не дает никакого представления о боевом назначении воина, а с течением времени даже отвращает от него, вплоть до выработки афоризмов, вроде «ничто так не портит войска, как война».

И оно понятно, что при такой системе занятий этим должно кончиться: все эти пудрения, беления амуниции, метания ружьем, от долгого в них упражнения, из средства обращаются в цель, и чем дальше, тем больше вытесняют даже сам намек на собственно военное дело.

Понятно, что из подобной школы Суворов мог вынести только привычку к исполнительности и порядку: привычка, бесспорно, важная и необходимая во всякого рода деятельности, но не доставало одного: применения выработанной привычки к тому делу, для коего солдат назначается и без практики в коем он не солдат, а кукла для столь же красивых, сколь и бесплодных представлений.

Кажется, чего проще было попасть на мысль, что вогнать в повиновение можно ведь и упражняя войска в прямом их деле, а не в плацпарадных фокусах, имеющих с ним общего только то, что страдательную роль в обоих случаях играют те же солдаты? Да, чего проще? А вот до Суворова этот открытый всякому секрет не только не приходил никому в голову, но даже и тогда, когда Суворов сделал это великое открытие и начал его применять (с каким успехом, известно), он последователей себе не нашел. С производством в армию Суворов увидел нечто еще более грустное:

«Русская армия в молодые годы Суворова переживала состояние переходное, тяжелое. Большинство офицеров в ней были мало или вовсе неграмотны, полковые командиры злоупотребляли своей обширной властью; полковые штабы коллегиально вершили все дела, служба отправлялась только исподволь.

Таким образом, и солдатская жизнь, и первые годы офицерской службы Александра Васильевича были для него отрицательными образцами. Невежество, неустройство, вялость, неспособность, вот что встретил в действующей армии Суворов; движения войск были медленны, переходы иногда не более 8 верст в сутки, дисциплина расшаталась. «Я сам, – писал про себя Суворов, – будучи зачислен в армию после долгой и честной службы, три года никуда не годился. Они (полковники) расслабляют своих офицеров – сибариты, но не спартанцы, а делаются генералами – подкладка остается та же».

Тот же отпечаток лежал на тактической подготовке войск. Наступление и перестроение в эпоху Семилетней войны совершалось так медленно, что пехотному полку на построение требовался целый час, а для армии – сутки».

Из всего сказанного видно также, что ни в гвардии, ни в армии Суворов не нашел образцов того спартанского образа жизни, которому он себя подчинил впоследствии и оставался ему верен до конца своего поприща.

Немногому выучился он и на войне, давшей только отрицательные примеры; но, чтобы их отрицательность оценить, нужно уже было и в то время иметь свой критерий; ведь сотни и даже тысячи участников в этих отрицательных примерах находили, что все идет как следует и что иначе и идти не может. В том и особенность исключительных натур, что они видят вредное и опасное там, где другие не видят ничего особенного, или видят даже хорошее.

IV

Но из книг он выучился необъятно многому: качественно, а не количественно; и выучился такому, чего сотни и даже тысячи читающих те самые книги в них не находили. Выучился, одним словом, «открытому секрету».

В этом его самобытность, в этом его исключительность. Да, у него было много учителей, и с этой точки он, пожалуй, и не оригинален; да и учителя не оригинальны настолько, что иногда кажется, будто они один у другого списывали; но дело в том, что этот от века и часто повторяемый открытый секрет, видимый и ясный Суворову, оставался невидимым и непостижимым для других даже тогда, когда они с дипломатической точностью его перебалтывали.

Страшная сторона военной теории заключается в кажущейся легкости ее усвоения и в великой, для многих даже неодолимой, трудности проведения ее в жизнь: ибо усвоение – дело ума, а проведение в жизнь – дело воли.

Для наглядности этого беру пример из другой области, но отчасти аналогичной военной, ибо в ней чувство личной опасности тоже играет большую роль: чего кажется проще теория ходьбы по канату на большой высоте? Переставляй ноги так, чтобы вертикальная линия, идущая от центра тяжести тела, постоянно находилась между подошв и падала в ось каната; а попробуйте исполнить!

Этот открытый секрет, настолько простой, что словам, его выражающим, можно научить даже попугая, большинству не дается еще и потому, что в каждой книге, особенно военной, человек читает собственно самого себя, т. е. задерживает только то, что соответствует его прирожденным свойствам и степени его подготовки к чтению.

Взяв это в расчет, нетрудно заметить, что читатель бывает разный: у одного все читаемое проваливается как сквозь решето, безо всякой задержки; у другого, как в плохой сортировке, задерживается шелуха, но зерно отлетает; у третьего зерно задерживается, но нет воли посадить его в жизнь и взрастить заботливо, настойчиво и последовательно; наконец, четвертые способны задержать, посадить и взрастить. Эти последние считаются единицами, и когда судьба ставит их у дела – дают великий плод. Таков был Суворов.

V

В чем же это зерно, этот открытый секрет, и где Суворов его выловил?

Рим его научил, что солдата должно беречь, но баловать не должно; что работа солдата в мирное время должна быть такова, чтобы война для него была отдыхом; но работа не бесцельная, а или подготовительная – боевая в прямом смысле, или общеполезная государственная, вроде проведения дорог; и потому в практике мирного времени, в подошвах сандалий – свинцовые подкладки, а мечи, которыми легионеры упражнялись в нанесении ударов (а не в приемах), – двойного веса.

У Цезаря Суворов задержал форсированные марши и то, что только тот может требовать чрезвычайных усилий от солдат, кто способен сам при случае дать таковые.

У новейших писателей он вычитал то же самое, конечно с оттенками, в особенности у маршала Саксонского: у последнего «сердце человека», «война в ногах», «люди на войне делают не то, что нужно, а то, чему их учили»; т. е. утвердился в разумении великого значения для победы духовной силы, движения, силы привычки над человеком.

Вооруженный этим «открытым секретом», Суворов стал его применять, как только попал на самостоятельную работу, и создал систему воспитания и образования войск, поражающую логической выдержкой и художественной законченностью.

Начинает он с церкви и с двух школ (в то время!): для офицерских и для солдатских детей. Строят, конечно, солдаты; ибо строят для себя же, т. е. для полка.

Затем беспрерывные усиленные марши, днем и ночью, во всякую погоду; при случае – штурм; на всяком учении, перед разводом, упражнение в атаке непременно на видимую цель и в сквозной – против товарищей. При удобстве расположения – сквозные атаки не только с пехотой, но с конницей и артиллерией.

Следовательно, вся повадка римская, но с собственными прибавлениями. Нет, правда, свинцовых подметок и ружей двойного веса, ибо условия снабжения и вооружения не те; но беспрерывная и плодотворная (а не бесцельная) работа налицо. Работа притом подготовляющая к бою даже до испытания чувства опасности и до практики в преодолении этого чувства, насколько то в мирное время возможно.

 

 

При такой системе занятий ни солдаты, ни офицеры не могли усвоить иных привычек, кроме тех, которые даются боевыми понятиями и боевыми представлениями. Они, следовательно, и в бою могли делать только то, что нужно и что они выучивались делать на мирных занятиях. Привычка – вторая натура; и, как заметил один из современников, для воспитанников суворовской школы бой не представлял ничего нового, ни неожиданного, даже до увечий, а иногда и до смертных случаев.

Случались они, конечно, редко, но случались. У Суворова на это было свое оправдание: «Тяжело в учении, легко в походе; легко в учении, тяжело в походе»; «одного убью, десять выучу», хотя, конечно, до этого у него никогда не доходило.

Смело можно сказать, что не убивал он даже и одного на тысячу; т. е. гораздо меньше того, что бесцельно гибнет на железных дорогах, фабриках, в копях, от дурной пищи, от дурного помещения, от бестолковых занятий.

Если вспомнить, что в образцовых войсках потом говорилось: «Десять забей, одного выучи», то разница получается ощутительная, особенно приняв в расчет, что это говорилось во имя идеалов, не имевших с боем ничего общего.

Но этим суворовская система не ограничивалась: глубокий знаток человеческого сердца, он придавал силе слова великое значение и не только закреплял при помощи слова все проделанное, но добавлял то, чего проделать было нельзя. Отсюда его «Словесное поучение солдатам о знании для них необходимом, или Наука побеждать».

Учение у него продолжалось не более часа, а поучение иногда тянулось два и больше. Словами же он пользовался для практики солдата во всегдашней готовности отвечать на вопрос не теряясь и отнюдь не прибегая к уклончивому «не могу знать»; а также для внушения ему отвращения к вредным словам, вроде, например, ретирады.

В этом последнем случае он доходил до педантизма, который может показаться даже смешным людям, не отдающим себе отчета во вреде для человека привычки к скверным в военном смысле словам. Ведь за каждым скверным словом скрывается и скверное понятие, которое за словом проникает в душу человека.

Читать книгу здесь-> https://bookz.ru/authors/aleksandr-suvorov/nauka-po_733/1-nauka-po_733.html

 

 

 

 

Что обозначает символ в виде греческой буквы пси?


Где и когда возникла буква «пси»?

В IX веке до н.э. греки познакомились с финикийским алфавитом. Этот алфавит грекам понравился и они переняли его себе. Надо заметить, что в финикийском алфавите отсутствовали гласные буквы (читающий должен был сам догадаться, какие буквы пропущены), греки же ввели их и тем самым создали первый настоящий алфавит. Они также ввели пять новых символов: Ω (омега), Υ (ипсилон), Φ (фи), Χ (хи) и Ψ (пси).

Что означает внешний вид буквы пси?

Предполагается, что внешний вид буквы Ψ символизирует трезубец греческого бога моря Посейдона, культ которого в то время был очень широко распространен в Древней Греции. Собственно про трезубец Посейдона имеется много мифов. Считалось, что своим трезубцем Посейдон разрывал землю и, глубоко вспарывая ее тело, создавал заливы и проливы. Есть легенда, как Посейдон спас маленькую девочку от преследующего ее сатира. Он так сильно метнул в него свой трезубец, что железо, пронзив тело сатира, впилось в скалу. После того как трезубец был вытащен, из скалы забил чистый родник.  Позже на этом месте был построен храм.
Сам же трезубец Посейдона символизирует разделение мира на три сферы: земную, небесную и духовную, и является союзом трех первоэлементов — воздуха, воды и земли.

Так какая связь между психологией и этой буквой?

Как известно, термин «психология» древнегреческого происхождения. Он составлен из двух слов: ψυχη («psyche», «псюхе») — душа и λογος («логос») — знание или изучение. Предложен был этот термин не в Древней Греции, а в Европе в XVI веке. Изобретателем слова «психология» является философ Гоклениус, который применил слово «психология» в 1590 году для того, чтобы можно было обозначить им книги ряда авторов. Это слово получило всеобщее признание после работ немецкого философа Христиана Вольфа, книги которого назывались «Рациональная психология» (1732) и «Эмпирическая психология» (1734).

Об использовании слова «психолог» (с ударением на последнем слоге) в русском языке говорит реплика Мефистофеля в пушкинской «Сцене из Фауста»: «Я психолог… о вот наука!…» Но в те времена психологии как отдельной науки не было. Психолог означал знатока человеческих страстей и характеров.

После того, как психология стала наукой, слово «психология» стали употреблять гораздо чаще. По одной из версий, использование греческой буквы ψ для обозначения термина «психология» вперые стали применять студенты философских ВУЗов для ускорения записи лекций по психологии, где это слово употреблялось практически постоянно. Надо заметить, что подобное сокращение применяется не только у нас в стране, но и за рубежом.

Почему греки называли душу словом psyche?

На этот счет существует целая легенда. Эрот, сын Афродиты, влюбился в очень красивую молодую женщину Психею. К сожалению, Афродита была очень недовольна, что её сын, небожитель, хотел соединить свою судьбу с простой смертной, и прилагала все усилия, чтобы разлучить влюбленных, заставляя Психею пройти через целый ряд испытаний. Но любовь Психеи была так сильна, а её стремление вновь встретиться с Эротом так велико, что это произвело глубокое впечатление на богинь и богов, и они решили помочь ей выполнить все требования Афродиты. Эроту в свою очередь удалось убедить Зевса — верховное божество греков — превратить Психею в богиню, сделав её бессмертной. Таким образом, влюбленные были соединены навеки.

Для греков этот миф был классическим образцом истинной любви, высшей реализации человеческой души. Поэтому Психея-смертная, обретшая бессмертие, — стала символом души, ищущей свой идеал.

А использовалась ли буква пси в России?

Да, использовалась. Русский алфавит — кириллица — был создан в 863 году Кириллом и Мефодием на основе греческого алфавита. Соответственно, в нём имелась и такая греческая буква как ψ, которая использовалась для обозначения звука «пс». Однако в 1708 году Пётр I утвердил в качестве русского алфавита, так называемый, гражданский шрифт, в котором отсутствовали буквы пси, кси, омега и юс. С тех пор в русском алфавите буква пси больше не использовалась, однако в церковнославянском языке буква ψ сохранилась до сих пор.

Где кроме психологии используется буква пси?

Известно, что древние греки также использовали символ «пси» для обозначения числа 700, чтобы отличить его от аналогичной буквы они справа от числа рисовали чёрточку — ψ΄. Однако с распространением римских, а позже арабских цифр, греческая система записи чисел была забыта. В настоящее время, греческая буква ψ широко используется в физике (в квантовой механике её используют для обозначения волновой функции) и в математике (для обозначения полигамма-функции).

http://www.psy.msu.ru/about/psy/