Сознание и подсознание. Христианская антропология.

Сознание и подсознание с позиции христианской антропологии.

Иеромонах Анатолий (Берестов)

Подсознание — это таинственная область человеческой души, где рождаются мысли, чувства, образы, переживания, желания. У человека, живущего бездуховной жизнью, именно подсознание чаще всего и формирует поведение, направленное в основном на удовлетворение им его физиологических потребностей. Оно же формирует мотивацию поведения и его агрессивность. Во многом мотивация поведения oбусловлена физиологическими процессами. Например, чувство голода заставляет искать пищу. Половые инстинкты приводят к соответствующему половому поведению и т.п. Эти внутренние физиологические потребности могут быть как нормальными, так и патологическими, вызванными болезненными состояниями или проявлениями страсти. Например, страстное желание курить порождает соответствующее поведение, направленное на удовлетворение этой страсти. Желание выпить у алкоголика приводит к поведению, направленному на обязательное удовлетворение страсти. Все чувства, переживания и поступки человека направлены на то, чтобы любыми способами добыть спиртное.

У человека, подверженного блудной страсти, все его поведение направлено именно на удовлетворение этой страсти. Эти люди живут в основном плотской жизнью и ищут удовлетворения плотских, т.е. физиологических, потребностей: еда, питье, сон, блуд, развлечения, по отношению к тем, кто мешает им в выполнении их желаний, воровство, обман и т.п.

Для этих людей нет высших духовных принципов, им непонятны такие понятия, как милосердие, сострадание, чувство долга, чувство прекрасного и т.п. В основе мотивации их поведения лежит удовлетворение их извращенных бездуховных желаний.
Следует отметить, что такое поведение не зависит от уровня грамотности и образованности человека. Он может иметь и два, и даже три высших образования, но жить по законам плоти, ибо мотивация его поведения основана на удовлетворении физиологических потребностей.
У людей, живущих духовной жизнью, мотивация поведения контролируется их духовными принципами, и физиологическая мотивация подчинена духовной. Большое значение здесь имеют волевые действия души. Но если принципы ослабляют свой контроль, воля человека может не защитить его от тех или иных дурных поступков.

Так бывает, например, в состоянии опьянения. Даже человек с высокой духовностью и крепкой волей в пьяном состоянии может совершать дурные поступки или совершать действия, противные его духовным принципам. В этом случае воля человека как бы парализуется. Недаром в народе говорят: «Пьяному море по колено» и «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», т. е. на фоне снижения сознательного и волевого контроля прорываются подсознательные действия. Апостол Павел сказал: «Не упивайтесь вином, ибо в вине блуд».

У человека, живущего по принципам христианской морали, придающего большое значение молитве, богообщению через христианские таинства (исповедь, причастие и др.), сознание, основанное на этих принципах, как бы погружается в область подсознания, и формирует определенный стереотип поведения. Но и в этом случае активное сознание и волевой контроль имеют главнейшее значение в поведении человека.

Только жизнь в святости или на грани святости приводит к удивительной симфонии сознания и подсознания. У людей, длительное время занимающихся Иисусовой молитвой, ведущих аскетический образ жизни и твердо соблюдающих закон Божий, настолько перерождаются сознание и подсознание, что происходит как бы преображение не только их души, но и тела.
В этом отношении для нас очень показателен пример жизни святого преподобного Серафима Саровского. Вся его жизнь была в Боге и с Богом, его сознание как бы слилось с подсознанием, и все его поступки, общение с людьми излучали любовь, радость в Боге, и всех приходящих к нему он встречал: «Радость моя». Известны случаи его преображения, дар прозорливости, исцеления болящих и чудотворения.

Но что же такое подсознание, и почему мы в рассуждениях об оккультизме и экстрасенсорике придаем ему большое значение?

Ученые определяют подсознание как качественно- особую скрытую активность мозга, способную оказывать глубокое влияние на поведение и сложные формы приспособления, восприятие ощущений, осуществляемое посредством органов чувств. Сознание неизбежно базируется на неосознаваемых процессах, происходящих в мозге (и душе). Процессы восприятия информации и переработки ее в нервных клетках мозга имеют именно неосознаваемый характер, и только результаты этой работы доступны сознанию. Человек через органы своих чувств получает огромное количество информации, однако, в большей части она остается неосмысленной, но принимает активное участие в формировании наших чувств, желаний. Иногда неосознаваемые впечатления прорываются в область сознания в виде непонятных нам образов, мелодий, сновидений.

На первый взгляд подсознание не поддается нашему сознательному влиянию. Но это не так. Мы можем заставить себя проснуться в заданное время или можем заставить себя вспомнить, что нам нужно сделать то или другое дело в определенном месте, и в определенное время и при определенных обстоятельствах. То есть сознательно и с помощью своей воли мы можем закодировать свое подсознание на включение его воздействия на наше сознание в определенное время или при определенных обстоятельствах.

Мы вводим в наше сознание определенную информацию, которая должна в определенных нами условиях сработать. Но внутренние механизмы этой работы нам неведомы, мы имеем дело лишь с результатом этой внутренней, сокрытой от сознания, работы души и мозга.
Именно через подсознание легче всего влияют на нас злые духи. Своим воздействием они могут порождать в нашем подсознании разные греховные мысли, желания, образы, стремления и влиять на наше поведение.

Для бездуховного и безрелигиозного человека сознание и подсознание открыты прямому влиянию злых духов. Показательным примером такого влияния оказывается поведение человека в результате гипнотического внушения. При гипнозе через область подсознательного человек воспринимает информацию императивного (повелительного) характера, которая является руководством к действию. Здесь дух одного человека влияет на дух другого человека на подсознательном уровне.

Другим примером духовного воздействия на подсознательном уровне является телепатия. Мы можем передать какие-то свои мысли, желания, образы близким на огромные расстояния.

Аналогичным образом влияют на нас и злые духи. Выходит, что наш дух подвластен демонским влияниям и оказывается как бы беззащитным перед ними.

Именно здесь — на уровне сознания-подсознания — происходит та невидимая брань, о которой говорят святые отцы Церкви. Они выработали в своих аскетических подвигах систему духовного трезвения, защищающую нас от воли бесов, действующую телепатически в виде помыслов, желаний или образов.

Наша задача со вниманием относиться к каждому помыслу, образу, желанию, чтобы определить, от беса ли они, и усилием воли отбросить всякие нечистые устремления. Мы должны быть очень внимательны к нашим внутренним душевным переживаниям, и наша воля должна постоянно работать в согласии с нашим духовным вниманием.

И вот для того, чтобы завладеть душой человека, бесы через гипнотизеров, целителей-кодировщиков, магов, экстрасенсов стараются подавить волю и внедрить в глубины души, в подсознание свои программы. В системе духовного трезвения большое значение имеет частая исповедь и открытие помыслов духовнику. Из святоотеческой литературы мы знаем, что именно этого бесы как огня боятся.

Воля человека неизменно связана с его активным сознанием. Сознание, которое не в религиозном и философском, а в медицинском аспекте можно рассматривать как состояние бодрствование в отличие от сна, включает в себя и внимание, и мышление, и представление образов, и желание, и волю.

Волевым действием мы можем концентрировать свое внимание на тех или иных явлениях внешней среды, внутренних переживаниях, заставить себя думать о чем-то либо, наоборот, не думать и т. д. Но на наши переживания, приходящие помыслы, желания, душевный комфорт или дискомфорт огромное влияние оказывает наша подсознательная деятельность души и мозга.

Подсознание, не контролируемое активным сознанием, — входные ворота в нашу душу бесов. В самом деле, если бесы будут внушать нам на уровне сознания «убей», «соблуди», «обмани», «укради», мы просто не примем эти мысли. Но мысли и желания или образы, приходящие к нам изнутри, из нашего подсознания, являются как бы нашими, естественными для нас, как желание есть или пить и т. п. Эти мысли и желания могут быть внушены нам бесами или их посредниками (колдунами, ворожеями, магами, ведьмами) телепатически или посредством магических действий.

Если мы примем эти мысли и желания и сознательно будем развивать их, это уже путь ко греху. Дьявол «через какой-либо грех (любой), войдя невидимо в душу человека, произведя в ней какие-то движения ко греху (пусть маленькому), раздвигает «ворота», увеличивает свой плацдарм и уже приводит человека к совершению другого греха.

И так, постепенно, если человек не ведет активной борьбы, не прикладывает усилий своей воли к искоренению греховного помысла и греховных наклонностей, он становится исполнителем чужой – демонической – воли.
Но именно на подавлении воли и основаны оккультные воздействия на него. И не важно, что эти воздействия кажутся нам благотворными, спасительными для человека, как это говорят нам белые маги, экстрасенсы, «целители», психотерапевты-кодировщики, гипнотизеры.

Важно то, что личности человека, его душе образу Божию в человеке нанесен ущерб — умален Образ Божий: подавлена воля, внесена чужая информация, душа человека закодирована на исполнение чужой воли. А воля эта в конечном итоге направлена к исполнению греха, к удалению от Бога, к духовной погибели.

С этической и христианской точек зрения мы уже знаем, к чему, каким последствиям может привести насильственное воздействие на подсознание людей. В христианстве целью жизни является не развитие или получение сверхъестественных способностей, а стяжание, т. е. приобретение Духа Святаго, по слову преподобного Серафима Саровского.

Христианство — это путь к созиданию «новой твари во Христе» (ап. Павел). Этого не происходит в оккультизме. Поэтому оккультисты не действуют Благодатью Божией, а действуют через мир отрицательных духовных сил — мир бесов. А это приводит к тяжелым, порой трагическим последствиям.

Сложности в нашем здравоохранении, считавшемся в свое время самым лучшим в мире, невозможность бесплатного получения высококвалифици-рованной медицинской помощи, которая стала предметом торговли, причем очень дорогой, большая дороговизна лекарств, исчезновение из аптечной сети многих нужных лекарств, большого количества экстрасенсов, шаманов, знахарей, предлагающих почти на каждом шагу относительно недорогую помощь, религиозная безграмотность населения привели к резкому всплеску оккультного целительства и тяги к нему многих неверующих или маловерующих людей.

Не лучше ли было бы призвать к духовно- ориентированному лечению, основанному на христианских таинствах и любви?

Литература:

 

  1. Число зверя. На пороге третьего тысячелетия. «Новая книга», 1996 г.
  2. Газета «Татьянин День», МГУ, №3, 1995 г.
  3. «Православные колдуны» — кто они? «Новая книга», 1998 г.
  4. Православная Москва, № 18(42), июнь 1995г.
  5. Мозг. / Под ред. П. В.Симонова. М.: Мир, 1985 г. 287 с.
  6. Физиология человека. / Под ред. Г. И. Косицкого. М.: Медицина, 1985 г.
  7. Павлов Н. П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. / Полн. собр. соч.: В 5-ти т. М.; Л., 1951 г. Т.4. С.17-34, 67-122.

Нужна ли церкви психология?

Нужна ли Церкви психология?

Игумен Нектарий (Морозов)

Сегодня, в эпоху постоянных стрессов и депрессий, в церковной среде все чаще звучат дискуссии о том, стоит ли верующим в каких-то ситуациях прибегать к помощи психолога или психотерапевта или все это – блажь, ведь для решения подобных проблем достаточно священника. В ряде духовных семинарий курс психологии включен в программу, однако верующие то и дело высказывают опасения, что в этих веяниях проявляется та самая секуляризация церковной жизни – «подстраивание» Православия под модные тенденции времени.Так нужна ли Церкви психология? Возможно ли соработничество психолога и священника, и если да, то в каких случаях? Об этом рассуждает игумен Нектарий (Морозов).

Если психолог, то православный

На мой взгляд, огромную ошибку совершают те священники и просто верующие, которые отрицают психологию как таковую, возможность использования психологии в пастырском служении. И в то же время не меньшей ошибкой будет обращаться к психологам, которые являются неверующими или и вовсе откровенными безбожниками. Если ты пытаешься жить по Евангелию и сталкиваешься с какими-то непреодолимыми трудностями, то не стоит искать их разрешения в советах людей, совершенно не принимающих твоей системы ценностей, – ничего хорошего из этого не получится, как в басне «Лебедь, рак и щука».

Кроме того, к сожалению, очень часто приходится сталкиваться с тем, что психологическую помощь оказывают люди, хотя и имеющие психологическое образование, но не имеющие должной квалификации. Очень часто приходится встречать психологов, которые сами явно страдают от каких-то психологических проблем. В этом случае больной пытается лечить больного, и оба преуспевают на горшее.

Но вместе с тем не счесть случаев, когда обращение к психологу приводит к положительным результатам. Более того, многим помогло и просто чтение книг по психологии – помогло разобраться в себе. Казалось бы, почему нельзя читать только лишь святых отцов, подвижников благочестия и благодаря этому в самом себе разобраться? На самом деле – можно, в идеале. Если человек является внутренне цельным, то он, находя и исправляя свои ошибки, обойдется без помощи психолога и без психологии как таковой. Но среди нас таких очень и очень мало. Большинство – это люди, в себе запутавшиеся, буквально заблудившиеся, и для того, чтобы им идти дальше, бывает необходимо весь их жизненный клубок размотать и распутать. Ты начинаешь с человеком говорить и понимаешь, что значительная часть его сегодняшних проблем связана с детством или с началом его взрослой жизни, семейной жизни. Человек может быть глубоко травмирован, причем не какими-то катастрофическими событиями, а достаточно заурядными, но с которыми, тем не менее, его душа справиться не смогла. И все, что с ним происходит дальше, уже является следствием этого. Так что ему прежде, чем попытаться себя к чему-то понудить, надо сначала разобраться с той психологической ловушкой, в которую он постоянно проваливается.

Соединение знаний по психологии и опыта христианской жизни может быть весьма полезным

Психология не является истиной в последней инстанции, она вообще не является истиной как таковой. Как наука, она достаточно спорна, но вместе с тем она выявляет в жизни конкретного человека и людей в целом, во взаимоотношениях между людьми определенные закономерности. Когда мы хотим что-либо узнать по определенному вопросу за самое короткое время, естественно обращаться к опыту тех людей, которые этим вопросом углубленно занимаются. Они могут в чем-то заблуждаться, но у них накоплен достаточно большой материал, которым можно воспользоваться и который можно проанализировать, в том числе с учетом собственного опыта христианской жизни или пастырского служения, если речь идет о священнике. И вот если такое соединение знаний по психологии и опыта христианской жизни происходит, оно бывает очень полезно.

О пользе теории игр

Например, еще в юности я прочитал книгу «Игры, в которые играют люди, и люди, которые играют в игры» Эрика Бёрна, и, с одной стороны, она меня как-то даже ужаснула, а с другой стороны, принесла мне, как я считаю, огромную пользу. Автор утверждает, что большая часть людей, осознанно или неосознанно, в течение жизни играет, и различные, даже самые примитивные бытовые конфликты – это такие маленькие игры. Мы, конечно, не должны свою жизнь строить на основании таких моделей игр, но вместе с тем если мы в этой области жизни более-менее разбираемся и понимаем действующие в ней закономерности, то от очень многих опасностей можем таким образом уклониться.

Людям, приходящим на исповедь «для общения», а не с желанием побороть свои грехи, лучше обращаться к психологам

Есть, например, категория людей, которые вроде бы и верующие, вроде бы и церковные, но приходят к священнику не для того, чтобы что-то изменить в своей жизни посредством исполнения услышанного от него, а для того, чтобы находиться в процессе общения. Говоришь такому человеку, что нужно делать, а он отвечает: а это не поможет, а это я пробовал, а это я не могу по такой-то причине. И понимаешь: что бы ты ни сказал, всё при этом будет упираться в стену, потому что человек не хочет ничего делать, он хочет общаться, он хочет участия, но не созидательного, а просто траты твоего времени, твоей энергии. И можно было бы на это пойти, но рядом еще стоит множество людей, которые нуждаются в реальной помощи, и ты обделяешь их. Хорошо это, правильно? Нет, священник не должен играть в подобные игры. Такого человека как раз-таки можно отправить к психологу – причем желательно к платному, у которого лимитировано время. Хочешь платить за пустые разговоры – пожалуйста, а специалист потерпит, знает за что. Вот, как ни странно, финансовый фактор заставляет человека с большей ответственностью, с большей серьезностью подходить к общению с психологом, чем к общению со священником.

А еще мы можем в себе самих увидеть это желание играть и жить не по-настоящему – и это желание в себе пресечь. Когда я, например, хочу свалить на кого-то свою собственную вину и нахожу для этого способы, то должен остановиться и сказать: «Стоп. Ведь ты играешь в какую-то игру, ты не живешь по истине». А христианин не должен играть, он должен жить.

Когда кто-то не приемлет слова духовного

С моей точки зрения, идеальна ситуация, когда при храме есть приходской психолог. Для чего? Например, бездомному человеку, который просит деньги на лекарства или сами лекарства, одежду, еду, мы не говорим: «Ты должен сначала начать читать утреннее и вечернее правило, прочесть Евангелие, и тогда мы тебе будем помогать. А если ты к тому времени умрешь с голоду, значит, тебе просто не повезло». Мы помогаем этому человеку без каких-либо условий, потому что помощь – это необходимое, требующееся от нас дело милосердия. Если нам удастся сердце этого человека привлечь ко Христу, привести его в Церковь и помочь там остаться, то, безусловно, мы выполним некую программу-максимум – то, ради чего мы, собственно, существуем. А если нет, то просто окажем ему милость в том, в чем возможно.

Точно так же в храм сегодня очень часто приходят люди, которые не ищут Бога или помощи от Бога – просто им идти больше некуда, никто и нигде их больше не выслушает, не поговорит с ними, тем более бесплатно. Нередко такие люди не созрели даже для размышления о каких-то духовных вопросах и ничего не хотят ни слышать, ни знать о Евангелии. В таком случае не стоит пытаться предлагать им слово о Христе. Если мы заговорили о Спасителе, и это вызвало отторжение, то, значит, надо смотреть, что для человека мы можем в данный момент сделать еще хорошего. Как раз этим было бы закономерно заняться приходскому психологу. Ведь священник, допустим, не готовит еду для бездомных и не ищет для них одежду – для этого в храме есть социальный работник. Так же и психолог может провести с человеком некую первичную работу, помочь ему выйти из тяжелого состояния, а дальше уже станет понятно, сможет ли этот человек остаться в Церкви и прийти ко Христу или этой первичной помощью нам придется ограничиться.

Конечно, бывает на приходе либо священник, либо кто-то из прихожан с опытом и с рассуждением, с горячим добрым сердцем, который может справиться и без психолога. А порой такой человек по своему житейскому опыту, любви, уму, глубине даже лучше любого психолога. Но такого рода людей не всегда найдешь.

Если на приходе психолога нет, но священник знает какого-то специалиста, взгляды которого совместимы с христианством, то имеет смысл людей к нему отправлять. Бывает, что человеку не могут рекомендовать психолога в храме и он находит кого-то самостоятельно; в таком случае не вижу ничего предосудительного, если священник познакомится с этим психологом – ведь надо разобраться, насколько безопасно будет обращение к нему.

Психология в помощь пастырю

Но сказать просто: «Вам надо обратиться к психологу» – нельзя. Это значит отмахнуться. Если специалиста нет, то я буду человеком заниматься сам. И тут возникает закономерный вопрос: должен ли священник обладать какими-то знаниями в области психологии? Я считаю, что на сегодняшний день – должен, по всем вышеозначенным причинам: для того, чтобы иметь возможность помочь тем, кто слова духовного не приемлет, но кому помочь, тем не менее, необходимо. Да, это, может быть, не задача священника; да, может быть, он таким образом будет забирать время у своего непосредственного служения. Но вот есть человек – разве его бросишь? Если у тебя нет социального работника – снова приведу этот пример, – ты будешь сам оказывать помощь: и одевать, и кормить, а может быть, даже еще и мыть, если человек пришел к тебе в струпьях. То же самое и при отсутствии психолога.

Сегодня фактически каждый священник – по крайней мере, каждый настоятель – берет на себя в силу необходимости множество несвойственных ему функций, хотя вообще-то священнослужитель поставлен на то, чтобы совершать богослужения и духовно окормлять свою паству. Не его дело – заниматься административно-хозяйственными вопросами, стройкой, экономикой прихода, не его дело – искать деньги. Всем этим должны заниматься люди, которые не предстоят перед Престолом и не совершают Евхаристию. И если поставить в ряд такие невольные послушания, которыми мы, настоятели храмов, обременены, то необходимость оказать человеку не только духовную, но и психологическую помощь будет среди них чем-то наиболее близким к служению священника и наиболее ему свойственным.

Случается, что какой-то человек не играет, а искренне заходит в тупик и не слушает доводов. Духовник не имеет права сказать: «Уходи, я больше тебе не буду помогать, ты сам сделал свой выбор». И он начинает искать способы человека переубедить, дав ему для принятия решения не духовную основу, которую тот на данный момент отвергает, а основу житейскую. Это может действительно заставить человека посмотреть на ситуацию с другой точки зрения. Условно говоря, можно предложить такое рассуждение: «Вот ты совершаешь такой греховный выбор, ради чего? Ты ведь чего-то хочешь? Давай разберемся. Ты этого не получишь. Почему? – А потому что опыт жизненный – не только мой, а десятков тысяч людей – об этом свидетельствует. Многие этот опыт игнорируют и поступают по-своему. Можешь игнорировать и ты. Но есть законы жизни, которые дал Создатель этой жизни, и они реально действуют». Человек может задуматься, и в нем что-то переменится. Поэтому я уверен, что на таком уровне практическое знание психологии, безусловно, необходимо.

А еще нужно знать и понимать, что священник в процессе общения с людьми хоть и испытывает сильное напряжение, порой даже опустошение, потому что отдает все свои силы, а иногда и переживает самый настоящий надрыв, – но есть благодать Божия, которая оскудевающее восполняет. И священник не только лишь от себя что-то дает – за ним стоит Господь, поэтому он все-таки в гораздо большей степени сохраняется от тех состояний, в которые часто впадают практикующие психологи: выгорание, бесчувствие, нарушения в собственной психике. Хотя, опять-таки, если психолог – верующий человек, то он, наверное, будет действовать в чем-то подобно священнику, то есть не сам по себе, а понимая, что он служит таким образом Богу, – будет молиться, будет помощи просить. А когда человек в чем-либо просит помощи и благословения Божия, то, безусловно, он уже действует не только лишь сам, и Господь его силы оскудевающие тоже восполняет.

В поисках смысла

Я думаю, что сегодня очень хорошей практикой является введение в семинариях курсов, дающих хотя бы базовые познания в области психологии. Естественно, что вести подобного рода занятия должен психолог, который тоже является человеком верующим и который будущим пастырям может дать что-то, не идущее вразрез с христианским учением. Вопреки мнению скептиков, это возможно.

Есть три венские школы психологии. Первая – школа З. Фрейда, с точки зрения которого базовой потребностью человека является наслаждение со всеми вытекающими из этого последствиями. Вторая – школа А. Адлера, который считал базовой потребностью человека статусность, то есть, по большому счету, положение, власть и прочее. Третья же – школа Виктора Франкла, по мнению которого базовой потребностью каждого человека является смысл. Франкл не говорит о религиозном смысле, не говорит о превосходстве одного смысла над другим, существуют различные точки зрения на то, верующим ли человеком он был или нет. Но такое понимание психологии вплотную подходит к христианству, потому что когда ты начинаешь искать смысл своего бытия, то, найдя, подвергаешь его проверке таким универсальным фактом, как смерть. И по большому счету, состоятелен лишь тот смысл, который выдерживает эту проверку, а выдерживает ее только религиозный смысл, то есть тот, который предполагает жизнь за пределами этой временной жизни. Таким образом, мы в любом случае подходим к религии и дальше – к христианству. И лично мне кажется, что с тем же Франклом имеет смысл каждому пастырю, интересующемуся психологией, познакомиться.

С трудами Виктора Франкла имеет смысл познакомиться каждому пастырю

Более того, когда священник сталкивается с человеком, страдающим какой-либо зависимостью, он рано или поздно понимает, что к наркотикам, алкоголю, игре, компьютерам, деньгам, даже другим людям человека столь болезненно привязывает огромная внутренняя пустота – как раз-таки отсутствие смысла и попытка заменить его неким кумиром. И здесь даже молодому пастырю, у которого большого опыта душепопечения еще нет, знания по психологии могут помочь.

Видеть человека

Отдельная тема, на которой тоже надо остановиться, говоря о психологии, – это тема семейного насилия. Жизнь, которая нас окружает, очень страшна, жестока, и порою в семьях происходят вещи просто ужасающие. Столкнувшись с жертвами домашнего насилия в разных его формах, священник должен понимать, что психика этих людей сильнейшим образом повреждена и требуется огромный опыт и колоссальные усилия для того, чтобы им помочь. Да, благодать Божия может исцелить от любой травмы и болезни, но только тогда, когда человек захочет в благодати жить. Однако ему надо на этот путь еще встать. Тот, кто сломал ногу или позвоночник, сначала лежит в гипсе и только потом проходит реабилитацию. Если ее начать сразу, то результат может быть вплоть до летального исхода. То же самое и здесь. Священник должен знать, что с такими людьми бывает, насколько высок риск суицида, риск развития психических и психосоматических заболеваний, и действовать с учетом этого, а не общим порядком. И совершенно естественно не ждать, пока накопится собственный опыт общения – может быть слишком поздно, – а воспользоваться тем опытом, который в этой области накоплен множеством специалистов и отражен в профильной литературе. Хотя бы в какой-то минимальной мере – в той, которая необходима для того, чтобы иметь возможность помогать.

Психологией нельзя увлекаться. Общаясь с человеком, нельзя видеть психотип – нужно, прежде всего, видеть человека

Но психологией, как и вообще всем, нельзя чрезмерно увлекаться. И когда ты общаешься с человеком, нельзя видеть схему или психотип, – нужно видеть человека, в поведении которого есть какие-то закономерности, которые могут помочь тебе его понять. Но не должно этими закономерностями подменять его самого как уникальную и неповторимую личность, потому что это будет серьезнейшей ошибкой.

Если помутнено сознание

В церковной среде довольно распространено мнение, что искренняя церковная жизнь может не только решить любые психологические проблемы, но даже излечить психические болезни. Не могу с этим всецело согласиться, и вот почему. Психическая болезнь предполагает не только изменения душевного состояния, но и какие-то изменения на психофизическом уровне, то есть определенные процессы в коре головного мозга. Безусловно, для Бога нет ничего невозможного, но мы не можем от Него в каждой ситуации требовать чуда и считать, что чудо обязательно должно произойти. Состояние человека действительно может улучшиться, но ведь нельзя его просто поместить в церковную жизнь как в какую-то среду, которая будет его менять, – он должен войти в нее сам, он должен начать стремиться к какому-то изменению. Если человек шаг за шагом идет ко Христу, он будет меняться, будет выздоравливать, а надломы в нем и травмы, им пережитые, будут заглаживаться. Всё благодать может преодолеть, и человек станет совершенно иным. Но это происходит тогда, когда человек действительно сам ко Христу тянется. Однако такое стремление мы, к сожалению, сегодня мало в ком обретаем во всей его полноте. Люди приходят в Церковь, что-то получают, им это кажется достаточным, и они останавливаются, а движение к Богу должно носить характер необратимый и ничем не остановимый. Это удовлетворение малым – один из самых страшных пороков современной христианской жизни. Тем более от человека психически больного трудно ожидать какой-то ярко выраженной воли, потому что сознание его помутнено.

***

Человек – достаточно сложная система, потому что он отступил от той простоты и от той цельности, которая была присуща ему первоначально до грехопадения. Те законы, которые изучает психология, не есть что-то постороннее или потустороннее – они некая данность. Они тоже следствие грехопадения, но Господь дает нам возможность знанием об этих законах и процессах обладать и этим знанием пользоваться. Не стоит это игнорировать: как врачей сотворил Господь, как говорили отцы, так в каком-то смысле Он сотворил и психологов.

 Игумен Нектарий (Морозов)
Подготовила Инна Стромилова

18 апреля 2016 г.

Для чего нужна православная психология?

Нужно ли со своими «болячками» идти к психологу? Особенно если ты — верующий православный христианин? Если есть священники, Церковь, Евангелие и святоотеческое наследие, зачем еще нужна психология?

Все мы знаем, что в вопросах веры ничто так не ценно, как опыт. Поэтому, пытаясь ответить на вопрос «Нужна ли православному психология?», в первую очередь оглядываешься на реальный опыт своих близких. А он разный.

У одной из моих верующих, православных подруг была невыносимого характера и нрава сестра-подросток. Не получая от матери или сестры желаемого, кидалась утюгами, будильниками, громила мебель. В том, что подруга не преувеличивает, мы и сами убедились, когда однажды она привезла ее в нашу подмосковную общину при храме, куда мы съезжались на субботу-воскресенье под крыло своего духовника. До метания утюгов и будильников дело не дошло, но по речам и мелким поступкам, по увлеченному передразниванию взрослых было заметно, что подросток явно без тормозов. «Для меня нет авторитетов» — сквозило в бесшабашном ее тоне.

Дело дошло до того, что чрезвычайно умудренный, хорошо нас знающий священник однажды даже благословил Машу в период особо неукротимого буйства сестры… вызывать домой милицию.

Маша уходила от родных, чтобы не сталкиваться с сестрой, жила у друзей. Потом наше общение стало не таким тесным, а когда спустя какое-то время, встретившись, мы поинтересовались у Маши, в каком состоянии сестра, оказалось, что метательница утюгов и будильников — отличница юридической академии и уже давно не тиранит семью. «Что же произошло?!» — ахнули мы. «Я сводила ее к психологу в православный центр. Она с ней, видимо, точно и убедительно поговорила, и — как отрезало. Сестре вдруг стало все понятно и про себя, и про последствия своего поведения».

«Может быть, девочка «переросла» свое буйство, вышла из трудного подросткового возраста?» — не доверяли мы Машиному рассказу. «И это могло сказаться, — отвечала Маша, — но именно разговор с психологом оказался для нас тем самым ключом, который открыл ей дверь понимания — и себя, и других».

А вот совсем другая история. Еще одна моя знакомая, верующий человек, без особой нужды, ради любопытства к внутреннему миру стала ходить к давно знакомому и когда-то сыгравшему хорошую роль в ее жизни психологу на что-то вроде психоаналитических сеансов.

Над нею посмеивались даже неверующие — смотрите, она и на исповедь ходит, и к психоаналитику. Подруга поясняла: исповедь — целительное Таинство, а встречи с психологом — что-то вроде перестройки душевной архитектуры. Ей казалось, что они с ее знакомым психологом хорошие «прорабы» этой перестройки.

Спустя три года после начала этого интеллектуального и душевного приключения я встретила ее в состоянии мучительного кризиса. Она попала в тяжелые испытания, несчастья преследовали ее и ее родных, и она забыла обо всем на свете, кроме молитвы, постов, Церкви. На мой вопрос о психологе замахала руками: «Все это игрушки. И я не уверена, не опасные ли». Прочитав удивление в моих глазах, уточнила: «Я передоверилась тому психологу, он сказал, что мы занимаемся с ним “психодрамой”, а на поверку оказалось — чем-то непонятным. Похоже, он применял ко мне полугипнотические практики, а след этих практик я, несмотря на университетское образование и всегдашний интерес к гуманитарным текстам и практикам, сейчас не могу “считать”».

Та плотность боли и тот мучительный опыт реальных событий и переживаний, через которые моя подруга прошла потом, не оставил камня на камне от интереса к такого рода практической психологии, а подозрение к ней — оставил.

«Мне кажется, я развинтила себе душу этими странными самокопаниями и фантазиями, а когда пришли реальные испытания, встретила их в ослабленном состоянии, и чуть не погибла. В конце концов, Господь дает каждому то устроение души, которое дает. Надо терпеть в том числе и свои психологические слабости», — такую позицию заняла она в итоге.

Она не согласилась даже с моим соображением, что опасны, скорее всего, вот такие психоаналитические методы смутной духовной этимологии, ну а уж обычный-то разговор с хорошо образованным психологом — дело полезное. «Все нам дано, все у нас есть — в духовном опыте святых отцов. А психология — это “лабиринт, из которого нет выхода”».

Почему для кого-то психология становится нитью Ариадны, выводящей из лабиринта трудностей, а для кого-то — самим лабиринтом?

Сказать ли психологии решительное православное «нет»? Но не поскальзываемся ли мы тут на том самом обскурантизме, на который много раз указывала русская интеллигенция, говоря о церковном опыте?

Ведь у психологов в арсенале немало практических навыков. Недаром же на всех пресс-конференциях в дни напряженного поиска решений «что же делать с сидельцами пензенского оврага?» рядом со священниками сидела психолог и говорила дельные вещи. И из сект, все знают, людей лучше вытаскивать, опираясь на помощь профессионального психолога.

Ну и в конце концов: «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1 Кор. 6: 12). Психология как идея фикс, как нечто формирующее предельный мировоззренческий горизонт — вот это уже, может быть, «превышение полномочий». А психология как опыт, как умное профессиональное знание — почему нет? Было бы большой гордостью пренебрегать и психологической культурой. Если, конечно, это не попытка вогнать в культурный слой нашей жизни бетонный раствор хамства и эпатажа.

Но всячески «снимая шляпу» перед психологической культурой, я бы, честно говоря, медлила восторги, когда речь заходит о психологии как таковой.

Конечно, любой предмет во всем великолепии своих глубоких смыслов предстает отнюдь не в учебниках. Честь всякой науки составляют авторы, первооткрыватели законов. И вот тут надо, мне кажется, заметить еще одну ахиллесову пяту психологии как науки — отсутствие жестких законов, если речь не идет о рефлексах и собаках Павлова. И присутствие авторов — часто ярких, но очень субъективных. В вершинах своих психология — это как раз набор ярких и противоречащих друг другу в позициях и взглядах фигур. Мне кажется, неискушенному легко оказаться в дебрях, может быть и весьма соблазнительных.

Спор одного из психологических столпов века Зигмунда Фрейда с религиозными основаниями наших мировоззрений меня лично и не страшит, и не отталкивает. Не страшит, потому что всякие системные наезды такого рода внутри нашей души и головы быстро рушатся. Это как интеллектуальная закалка. А не отталкивает, потому что, например, из лекций известного современного христианского философа Владимира Бибихина, ученика Лосева, я знаю о последнем развороте Фрейда в сторону религии. Просто этот разворот не успел отлиться в тексты, но все, что говорит о его духовном итоге Бибихин, цитируя Фрейда, мне кажется убедительным.

Однако молодой зеленый ум, руководимый страстью к оригинальности и ниспровергательству, склонный к шоку и эпатажу, вполне может вписать позиции Фрейда в число излюбленных постулатов. И тут, конечно, встает вопрос о том, не приготовляют ли такого рода позиции человеческую душу, ту самую, которая, как мы любим повторять вслед за Тертуллианом, по природе своей христианка, — к инфицированию грехом?

Вопрос о соблазнах — духовных, мыслительных — почти всегда будет вставать, когда речь будет заходить о постижении психологии, ее теориях и теоретиках.

Елена ЯКОВЛЕВА «Правмир.ру»

Проблема выгорания. Что есть что?

Игумен Августин (Анисимов): «К священнику понятие «эмоциональное выгорание» неприменимо»

ДелоРус и Александро-Невская Семья / 03.03.2011

Известный пастырь не согласен с психологом Д.Новиковым, что священникам нужна профилактика «психического истощения»

«Важнейшим моментом в нашей жизни является понимание антропологии. Если всю антропологию рассматривать только как ту данность, которая есть в человеке, — его организм, нервная система, мозг и другие органы тела, — то тогда вступает в действие медицина, в частности психиатрия, которые лечат людей на телесном уровне, рассматривая человека, прежде всего, как телесную сущность. Это чисто атеистический подход к человеку», — сказал в интервью «Русской народной линии» наместник Городецкого Феодоровского мужского монастыря игумен Августин (Анисимов), комментируя интервью доцента Высшей школы психологии Дениса Новикова порталу «Интерфакс-религия».

«На основании своего опыта могу заключить, что синдром эмоционального выгорания у священников — очень важная тема, — сказал в интервью Д.Новиков. — Не думаю, что в среде священнослужителей понимают всю серьезность проблемы.

Эмоциональное, интеллектуальное и физическое истощение — явление, с ним в той или иной степени сталкиваются многие специалисты, деятельность которых связана с помощью людям. И тем более священники, которые постоянно в своем служении сталкиваются с болезнями, смертью, тяжелыми грехами, с душевной болью и отчаянием людей».

По словам психолога, в профессиональных психотерапевтических сообществах проблеме эмоционального выгорания уделяется довольно много времени. «Будущих специалистов учат заниматься профилактикой психического истощения, существуют специальные ежегодные восстанавливающие программы для психотерапевтов, — сказал Новиков. — Организуются специальные психологические группы для профессионалов, так называемые балинтовские группы, целью которых является предотвратить подобные симптомы у участников. Я хочу сказать, что профилактика и лечение эмоционального выгорания должны быть серьезным, хорошо организованным процессом в сообществе коллег. В противном случае человек обречен бороться с эмоциональным выгоранием в одиночку, что оказывается крайне неэффективным, а прогрессирующее эмоциональное истощение чревато затяжными депрессиями и психосоматическими заболеваниями».

По мнению же игумена Августина (Анисимова), большинство современных врачей имеют атеистический подход к человеку. «Для них человек — это не образ и подобие Божие, а материальное тело с сердцем как неким «движком», который гоняет кровь по организму. Но когда мы обращаемся к Церкви, к Священному Писанию, мы обращаемся к феномену, который находится за пределами нашего телесного начала. Человек сотворен по образу и подобию Бога. Человек был сотворен Богом духовным существом, наделенным дарами Святого Духа,премудростью, разумом, благочестием, страхом Божиим, ответственностью. Именно такой человек и должен был жить на земле, именно он и был призван управлять этим миром», — считает он.

Но в результате грехопадения, отметил священник, «человек сошел на телесный уровень» и стал подменять духовную жизнь «познанием, рассуждением, рационализмом». «Но большинство врачей, правителей и законодателей этого не понимают. Они рассматривают человека только как телесное существо, они не понимают даров Духа Святого. Они уподобляют служение священника деятельности чиновника. Иногда говорят, что служение священника и врача похоже. Нет, не похоже. Оно похоже только по форме, поскольку и священник и врач имеют дело с человеком, но их служение не похоже по содержанию. Врачи, рассматривая человека как телесное существо, имеют дело, прежде всего, с нервами и чувствами, а чувственные ощущения могут быть страстными и порочными. Человек, не обладающий дарами Духа Святого, не имеющий общения с Богом, не живущий по законам Божиим, представляет собой только телесное существо.

Иное дело — священник. Это как другая личность. Если священник живет в общении с Богом, стяжает благодать Божию, то к нему просто неприменимо понятие «эмоциональное выгорание». Тогда священник не знает усталости. Я порой исповедую до двух-трех часов ночи, через меня проходит тысячи людей, и я хорошо понимаю, что выдержать такую нагрузку не в человеческих силах. Но если священник с Богом, если он сохраняет благодать Божию, то он, дав немного отдохнуть телу, снова приступает к своему пастырскому служению, не зная усталости. Когда священник исповедует человека, то его не интересует его тело и его психика, он смотрит лишь на то, в какой степени поведение этого человека соответствует воли Божией. И если священник видит несоответствие, то он вносит коррективы в поведение человека с тем, чтобы оно пришло в соответствии с волей Бога», — отметил игумен Августин (Анисимов).

«Ныне модно говорить об эмоциях и эмоциональности. В системе образования понятие «чувство» заменили словом «эмоция». Все время говорится об «эмоциональном воздействии» и о том, что люди должны жить эмоционально. Несмотря на то, что для понимания природы телесного человека важно иметь представление о чувствах и нервной системе, но надо понимать, что чувства могут стать порочными и страстными. Нередко человек попадает в зависимость от своих страстей и пороков, становясь их рабом.

Преобладание эмоционального начала в человеке ведет к пороку, а именно на эмоциональную составляющую человека обращается внимание системы образования.

Мало того, страсти разжигаются в человеке СМИ и поп-культурой, прежде всего, кинематографом. Ныне также модна теория стресса, предложенная французскими учеными. Сегодня делается упор на чувственном начале человека и совершенно игнорируются цели Бога о качестве человека.

Напротив, задача Церкви заключается в том, чтобы ослабить зависимость человека от тела и чувств, научить человека воздерживаться от удовлетворения потребностей тела, сделать так, чтобы душа не была рабыней тела.

Церковь в отличие от медицины и психиатрии видит в человеке не только телесное, но и духовное, интеллектуальное и нравственное начало. Если бы врачи исходили из церковной антропологии, то многие проблемы, с которыми они борются, разрешились бы сами собой. Что же касается так называемого «эмоционального выгорания» священников, то по отношению к священнослужителям это понятие использовать некорректно», — заключил игумен Августин (Анисимов).

 

Символ Веры. Иконография от протоиерея Константина Пархоменко

 Интересные факты о Символе веры.

…Среди православных икон есть одна очень интересная, назовем ее так: Символ веры в иллюстрациях.
Сама икона небольшая – это легко заметить, но с ювелирной тщательностью на ней выписаны разные сюжеты, которыми поясняется богословие нашего Символа веры.

Давайте познакомимся с этой иконой. Для того чтобы показать вам эти миниатюры, мне пришлось воспользоваться макро-объективом. Он дает возможность увеличить картинку в несколько раз.

Тот размер, который вы видите, не увеличивая картинку, передает ее с увеличением в 1,5–2 раза. Кликнув по изображению, вы сможете его увеличить в 3-4 раза и рассмотреть подробнее.
(Икона из собрания Музея истории религии в Санкт-Петербурге)

Первая картина – комментарий к словам Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.
Тут и Ангелы, относящиеся к невидимому миру, и люди – мир видимый. Надо всеми – Творец Неба и земли, Господь Бог Вседержитель.

 

А вот уже не Отец Небесный, а Христос Вседержитель на Троне.
Икона повествует об очень важном богословском моменте: Сын Божий существовал всегда. Он же был и при Сотворении мира, и при начале человеческой истории.

 

Момент Благовещения, иллюстрация слов: Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята…

 

И продолжение слов Символа веры: …и Марии Девы, и вочеловечшася.
Нетрудно заметить, что перед нами – миниатюрная икона Рождества Христова. Эта икона здесь подчеркивает земной аспект Вочеловечения Сына Божия.

 

А здесь – комментарий к словам Символа: Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша и погребена.
Еще раз можно подивиться кропотливости работы и тщательности, с которой выписаны микроскопические детали.

 

И воскресшаго в третий день по Писанием.
Традиционная икона Воскресения Христова – это та икона, на которой Спаситель спускается во ад, чтобы вывести из него души праведников. Их олицетворяют Адам и Ева.

 

И возшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца.
Икона, изображающая событие Вознесения. Христос восходит на Небеса. Божия Матерь и Апостолы, оставшиеся на земле, радуются Его Восхождению в славу Отца и Прославлению.
Обратите внимание на жест Ангелов. Они показывают на Небеса и на Христа.
Такое изображение имеет основание в книге Деяний Апостольских. Там сказано, что, когда Апостолы смотрели на возносящегося Христа, «…вдруг предстали им два мужа в белой одежде и сказали: мужи Галилейские! Что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо» (Деян. 1, 10, 11).

 

И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца.
Нужно помнить: Христос будет судить мир. Праведники уже перешли в Жизнь вечную. А огненная река отделяет тех, о ком Христос еще не вынес определение.
Если присмотреться (прошу прощения за не очень хорошее качество этой части снимка), то можно обратить внимание на людей в шапках. В таких шапках изображали иноплеменников (мусульман, буддистов). Они тоже ждут Суда и определения их вечной участи. Будут они спасены милостью Божией или нет – во власти только Господа.

Итак, кто в Символе веры торжественно назван Вседержителем? Бог Отец!
Напомню, как начинается наш символ: Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя…
И это совершенно верно. Библия называет Бога Отца – Вседержителем. Вот, хотя бы некоторые выписки из Ветхого Завета:
«Господи Вседержителю, Боже Израиля!» (Вар. 3, 1);
«Царь всесильный, высочайший, Бог Вседержитель» (3 Макк. 6, 2);
«Во власти Господа Вседержителя врата смерти» (Пс. 67, 21).

Тогда почему же Сына мы тоже называем Вседержителем?
Для этого обратимся к книге пророка Даниила. Пророк сподобился уникального откровения. За столетия до Рождества Христова ему было показано, что Бог Отец делегирует власть над нашим миром Сыну:
«Видел я, наконец, что поставлены были престолы, и воссел Ветхий днями; одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его — как чистая волна; престол Его — как пламя огня, колеса Его — пылающий огонь. Огненная река выходила и проходила пред Ним; тысячи тысяч служили Ему и тьмы тем предстояли пред Ним… Вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится (Дан., гл. 7).

Иисус Христос и был тем самым Сыном Человеческим, причем этим эпитетом, безусловно намекающим на пророчество Даниила, Христос Сам любил Себя называть.

Апостол Павел вновь и вновь возвращается к той теме, что после Воскресения и Вознесения Христа Ему была дана всякая власть над миром. «Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних…» (Флп. 2, 9-10). В другой раз Апостол Павел описывает силу и благодать Бога Отца, которой Тот действует в нас. Этой же силою «…Он воздействовал во Христе, воскресив Его из мертвых и посадив одесную Себя на небесах, превыше всякого Начальства, и Власти, и Силы, и Господства, и всякого имени, именуемого не только в сем веке, но и в будущем, и все покорил под ноги Его, и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его, полнота Наполняющего все во всем» (Еф. 1, 20-22).

Апостол Павел еще не дерзает применить к Иисусу Христу титул «Вседержитель», хотя знает и делится с нами тем фактом, что Бог Отец вручил власть над миром Сыну.
Древняя Церковь постепенно осмысляла эту великую Тайну…
В конце 1-го столетия Апостол Иоанн Богослов был восхищен Духом Святым в мир Иной. И там он сподобился видеть Трон и сидящего на Троне Господа Иисуса Христа. Его окружали Ангелы, которые непрестанно взывали: «Свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, который был, есть и грядет» (Откр. 4, 8).
И Иоанн Богослов уже не боится назвать Иисуса Христа «Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Откр. 1, 8).

Конечно, все эти важные богословские моменты способствовали тому, что с древнейших времен в Церкви стала популярна икона «Спас Вседержитель».

Теперь вы знаете, почему Символ веры называет Бога Отца Вседержителем (Пантократором) и вместе с тем иконы Христа Вседержителя украшают наши храмы.

9
Несколько слов о другой большой и интересной теме, отраженной в Символе веры: теме Зачатия Девой Марией Сына.
Порой в разных аудиториях приходится слышать совершенно вульгарные мнения на этот счет. Вспоминают про партеногенез (однополое размножение) ящериц и иных земноводных, про современные медицинские эксперименты в области репродуктивности матери без участия мужа (некоторые принципиальные феминистки и лесбиянки лоббируют эту тему)… Как будто бы то, что произошло в случае с Пресвятой Богородицей, имеет отношение ко всем этим феноменам. На самом же деле богословие Церкви в этом вопросе учит иначе.

Но сначала, перед тем как мы сформулируем, какова же роль Духа Святого в этом чудесном Зачатии, вспомним, какие функции осуществляет Дух Святой в Библии.

Дух Святой в Библии предстает, прежде всего, как Податель жизни (в православной молитве Святому Духу – Царю Небесный… жизни Подателю).
Животворящая сила Духа была особенно действенна при оживлении первого человека: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою» (Быт. 2, 7). Хотя в этом предложении и нет термина «дух», однако действие дуновения указывает на Его присутствие. Так понимали это в библейские времена. Например, праведный Иов говорит: «Дух Божий создал меня, и дыхание Вседержителя дало мне жизнь» (Иов. 33, 4).
То же самое было открыто и Иезекиилю в видении костей сухих. Бог повелевает Иезекиилю изречь пророчество на сухие кости: «Так говорит Господь Бог: вот, я введу дух в вас, и оживете» (Иез. 37, 5). О том же утверждает и древний Псалмопевец: «Пошлешь Дух Твой – созидаются (живые существа. – прот. К. П.)» (Пс. 103, 30).

Именно это Евангелист Лука и имеет в виду, когда описывает историю Благовещения: Дух, действовавший при сотворении первого Адама, действует и при создании Адама Нового.
Дух Святой как Дух-Творец снизошел на Марию, осенил, объял, наполнил Ее и образовал в Ее утробе Богочеловеческую природу Иисуса. В этом акте чудесного Зачатия сплелись могущество Божие и человеческая природа и зажглась жизнь единственного и уникального Сына Божия и Сына Человеческого.

В Символе веры это выражено лаконично и точно: Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с Небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Кстати, отметьте, что и Дух Святой в Символе назван Жизнь-творящим: И в Духа Святаго, Господа животворящаго…

10
Исповедую едино крещение во оставление грехов…
Разберем теперь замечательную и глубокую фразу о едином (то есть, единственном) крещении.
В 1-м веке, когда возникла и стала распространяться по миру Церковь Христова, существовала та непреложная мысль, что всякий крещенный в Церкви человек становится членом Церкви. Эту идею озвучил Ап. Павел: «» (Ефес. 4, 5).
Еретики, появившиеся в конце 1-го века, а это были гностики, не считались христианами, и никакие их Таинства, ввиду абсолютного отличия их веры от веры Церкви, не признавались. Если еретик (гностик) приходил к Церкви, его крестили.
Но в начале 3-го века появляется ересь монтанизма, которая в своей вере имела много похожего с верой Церкви. Как относиться к монтанистам? Перекрещивать их – или признавать крещение, совершенное в их сообществе, и принимать их в Церковь через покаяние? Соборы того времени постановили, что к монтанистам следует относиться так же, как к гностикам, и их перекрещивать.
И опять этот вопрос встал на повестку с возникновением ереси новациан. Но их вера была практически идентична вере Церкви. А как поступать с ними, ведь у них вера почти такая же, что и у всей Церкви?
И вот тут в Древней Церкви возникли споры и разномыслие. Одно мнение – что и их нужно крестить заново – отстаивал св. Киприан Карфагенский, великий богослов и защитник Церкви. Противоположное мнение отстаивал св. Стефан, Папа Римский. Это была середина 3-го столетия.
Я не буду углубляться в содержание их дискуссий. Это очень интересная тема, и вы можете познакомиться с ней по статье русского историка и богослова В. Болотова:
https://azbyka.ru/tserkov/istoriya/bolotov_lektsii_po_istorii_tserkvi_30-all.shtml

Скажу лишь, что при жизни эти святые отцы так и не пришли к консенсусу. Киприан и приверженцы его идеи перекрещивали всех, а Стефан и его последователи, принимали еретиков без перекрещивания, то есть, признавали совершенное в их сообществе крещение.
Окончательное решение по этому вопросу состоялось в 314 г. на Арльском соборе (правило 8), который постановил, что еретиков, обращающихся в Церковь, нужно допрашивать, как они веруют во Святую Троицу, и если они веруют православно, то следует принимать их без перекрещивания. В этом смысле состоялось впоследствии и вселенское церковное решение (1-й Вселенский собор: правило I, 8; 2-й Вселенский собор: правило I, 7).
На этих Соборах было установлено, что если у еретиков не искажены основы Православного вероучения, то по снисхождению можно принимать их без перекрещивания. И их крещение дает им благодать и некоторым образом приобщает Церкви Христовой.

Этой же традиции, как вы знаете, придерживается и Русская Православная Церковь. Например, католиков, протестантов мы принимаем без перекрещивания.

 Символ веры – не молитва, а вероучительная формула!

 

Продолжение описания иконы Символ Веры.

И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки.
На иконе мы видим Бога Отца и Бога Сына. А между ними в виде голубя парит Бог Дух Святой.
Обратите внимание на пророков, окружающих Трон Божий. Это те самые, про которых в Символе веры сказано: …глаголавшаго пророки.

Во едину … Церковь.
Иконописец изобразил всех святых, собранных вкупе. Тут и ветхозаветные святые, и новозаветные. Все составляют Единую Церковь. Немного курьезно, что над всеми парит Святитель Николай Чудотворец, любимый русский святой.

 

Во едину …Апостольскую Церковь.
Интересная трактовка сюжета. Как известно, наша Церковь имеет основанием Иисуса Христа, Который избрал Себе служителей – Апостолов. На иконе мы видим, что в центре всех наиболее авторитетный (по мысли автора иконы) Апостол – Иаков, брат Господень. Как на иконе подписано: Первосвященник.
Почему Иаков изображен как самый главный? Мы знаем, что в кругу Апостолов первенствующим был Ап. Петр. Может быть, потому, что Иаков возглавлял Иерусалимскую общину христиан и из Иерусалима потом христиане отправились по всему миру?

Исповедую едино крещение во оставление грехов.
На иконе Христос посылает Апостолов проповедовать и крестить.

 

Чаю воскресения мертвых.
Показано, как пробуждаются все находящиеся в земных гробах, а также воскресают утонувшие и съеденные рыбами. Мы сегодня легко относимся к кремации покойников. Это удобно и гораздо дешевле, чем погребение в земле. Древние христиане нас бы не поняли.
Дело в том, что наше тело – не просто ненужная сброшенная оболочка. Во время воскресения из мертвых что-то произойдет с нашими телами (если они остались на земле). Мы помним, что и во время Воскресения Христова Его тело изменилось и исчезло. Так же тела покойных (или останки) нужны и для воскресения других людей.
Конечно, всегда ставился вопрос: а что будет с теми, чьих тел не сохранилось? И Священное Писание и Предание Церкви однозначно отвечают на этот вопрос: Бог силен воскресить любого человека, даже если его тело совсем исчезло. Но в принципе, нужно стараться останки покойного сохранить.

 

И жизни будущаго века. Аминь.
Воскресшие праведники ликуют!
Обратите внимание на замечательную деталь: иконописец отдельно написал Аминь и под ним указал трех мужей.

https://azbyka.ru/forum/xfa-blog-entry/desjat-interesnyx-faktov-o-simvole-very-chast-2.1239/

«Д-л и десять заповедей». Фильм Жюльена Дювилье

Любите ли вы кино, а прежде всего, комедийные истории, рассказанные языком кинематографа?

Если да, то посмотрите: комедийные, драматические, трагикомические, мелодраматические, криминальные новеллы, которые  переплетаются в картине, образуя кинематографическую мозаику на религиозную тему. Десять библейских заповедей — и дьявольские искушения. Все эпизоды сопровождают комментарии дьявола в виде змеи.

Сказка, как говорится, ложь, да в ней намек- добрым молодцам урок!

«Дьявол и десять заповедей» (фр. Le Diable et les Dix Commandements) — французский фильм Жюльена Дювивье 1962 года, состоящий из семи эпизодов-новелл, в которых снялись в главных ролях Фернандель, Луи де Фюнес, Ален Делон и другие звёзды французского кино.

 

    • 1.1 Эпизод 1. «Не сквернословь»
    • 1.2 Эпизод 2. «Не прелюбодействуй»
    • 1.3 Эпизод 3. «Не убий»
    • 1.4 Эпизод 4. «Я Господь, единственный Бог твой» («Не сотвори себе кумира»)
    • 1.5 Эпизод 5. «Почитай отца твоего и мать твою»
    • 1.6 Эпизод 6. «Не укради»
    • 1.7 Эпизод 7. «Соблюдай День Субботний»


 

 

 

ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОТ ФИЛЬМА НЕОДНОЗНАНОЕ, НО ЛУЧШЕ ОДИН РАЗ УВИДЕТЬ, ЧЕМ СТО РАЗ УСЛЫШАТЬ, НЕ ПРАВДА ЛИ?!

Преподобная Мария Египетская

Краткое житие преподобной Марии Египетской

Пре­по­доб­ная Ма­рия, про­зван­ная Еги­пет­ской, жи­ла в се­ре­дине V и в на­ча­ле VI сто­ле­тия. Ее мо­ло­дость не пред­ве­ща­ла ни­че­го хо­ро­ше­го. Ма­рии ис­пол­ни­лось лишь две­на­дцать лет, ко­гда она ушла из сво­е­го до­ма в го­ро­де Алек­сан­дрии. Бу­дучи сво­бод­ной от ро­ди­тель­ско­го над­зо­ра, мо­ло­дой и неопыт­ной, Ма­рия увлек­лась по­роч­ной жиз­нью. Неко­му бы­ло оста­но­вить ее на пу­ти к по­ги­бе­ли, а со­блаз­ни­те­лей и со­блаз­нов бы­ло нема­ло. Так 17 лет Ма­рия жи­ла в гре­хах, по­ка ми­ло­сти­вый Гос­подь не об­ра­тил ее к по­ка­я­нию.

Слу­чи­лось это так. По сте­че­нию об­сто­я­тельств Ма­рия при­со­еди­ни­лась к груп­пе па­лом­ни­ков, на­прав­ляв­ших­ся в Свя­тую Зем­лю. Плы­вя с па­лом­ни­ка­ми на ко­раб­ле, Ма­рия не пе­ре­ста­ва­ла со­блаз­нять лю­дей и гре­шить. По­пав в Иеру­са­лим, она при­со­еди­ни­лась к па­лом­ни­кам, на­прав­ляв­шим­ся в храм Вос­кре­се­ния Хри­сто­ва.

Лю­ди ши­ро­кой тол­пой вхо­ди­ли в храм, а Ма­рия у вхо­да бы­ла оста­нов­ле­на неви­ди­мой ру­кой и ни­ка­ки­ми уси­ли­я­ми не мог­ла вой­ти в него. Тут по­ня­ла она, что Гос­подь не до­пус­ка­ет ее вой­ти в свя­тое ме­сто за ее нечи­сто­ту.

Охва­чен­ная ужа­сом и чув­ством глу­бо­ко­го по­ка­я­ния, она ста­ла мо­лить Бо­га про­стить гре­хи, обе­щая в корне ис­пра­вить свою жизнь. Уви­дев у вхо­да в храм ико­ну Бо­жи­ей ма­те­ри, Ма­рия ста­ла про­сить Бо­го­ма­терь за­сту­пить­ся за нее пе­ред Бо­гом. По­сле это­го она сра­зу по­чув­ство­ва­ла в ду­ше про­свет­ле­ние и бес­пре­пят­ствен­но во­шла в храм. Про­лив обиль­ные сле­зы у гро­ба Гос­под­ня, она вы­шла из хра­ма со­вер­шен­но дру­гим че­ло­ве­ком.

Ма­рия ис­пол­ни­ла свое обе­ща­ние из­ме­нить свою жизнь. Из Иеру­са­ли­ма она уда­ли­лась в су­ро­вую и без­люд­ную Иор­дан­скую пу­сты­ню и там по­чти пол­сто­ле­тия про­ве­ла в пол­ном уеди­не­нии, в по­сте и мо­лит­ве. Так су­ро­вы­ми по­дви­га­ми Ма­рия Еги­пет­ская со­вер­шен­но ис­ко­ре­ни­ла в се­бе все гре­хов­ные по­же­ла­ния и со­де­ла­ла серд­це свое чи­стым хра­мом Ду­ха Свя­то­го.

Ста­рец Зо­си­ма, жив­ший в Иор­дан­ском мо­на­сты­ре св. Иоан­на Пред­те­чи, про­мыс­лом Бо­жи­им удо­сто­ил­ся встре­тить­ся в пу­стыне с пре­по­доб­ной Ма­ри­ей, ко­гда та уже бы­ла глу­бо­кой ста­ри­цей. Он был по­ра­жен ее свя­то­стью и да­ром про­зор­ли­во­сти. Од­на­жды он уви­дел ее во вре­мя мо­лит­вы как бы воз­вы­сив­шей­ся над зем­лей, а дру­гой раз – иду­щей через ре­ку Иор­дан, как по су­ше.

Рас­ста­ва­ясь с Зо­си­мой, пре­по­доб­ная Ма­рия по­про­си­ла его через год опять прий­ти в пу­сты­ню, чтобы при­ча­стить ее. Ста­рец в на­зна­чен­ное вре­мя вер­нул­ся и при­ча­стил пре­по­доб­ную Ма­рию Свя­тых Та­ин.

По­том при­дя в пу­сты­ню еще через год в на­деж­де ви­деть свя­тую, он уже не за­стал ее в жи­вых. Ста­рец по­хо­ро­нил остан­ки св. Ма­рии там в пу­стыне, в чем ему по­мог лев, ко­то­рый сво­и­ми ког­тя­ми вы­рыл яму для по­гре­бе­ния те­ла пра­вед­ни­цы. Это бы­ло при­бли­зи­тель­но в 521 го­ду.

Так из ве­ли­кой греш­ни­цы пре­по­доб­ная Ма­рия ста­ла, с Бо­жи­ей по­мо­щью, ве­ли­чай­шей свя­той и оста­ви­ла та­кой яр­кий при­мер по­ка­я­ния.

https://azbyka.ru/days/sv-marija-egipetskaja

Пророчества Малахии. Толкование профессора А.П. Лопухина

Профессор Александр Павлович Лопухин.

Толковая Библия.
Толкование на книгу пророка Малахии.  (в сокращении)

Общая мысль речей пророка Малахии – это протест против небрежности в деле Богослужения и, вообще, против нарушения теократических обычаев в народе израильском.

В особенности, сильно обличает Малахия за отсутствие страха Божия священников и тех израильтян, которые легкомысленно расторгали свои брачные союзы с законными супругами. Но своею обличительною проповедью пророк Малахия хочет не только содействовать восстановлению нравственности в народе и обычаев истинной теократии: главною его целью было приготовить народ к пришествию Господа.

Многие нетерпеливые евреи уже начали сомневаться в том, придет ли обетованный прежними пророками Мессия как Судия грешных и Благодетель для праведников. Пророк Малахия возвещает, что Господь придет скоро, что Он выступит как Судия для всех, вообще, людей и, значит, в том числе и для иудеев. Но и священники, и простые иудеи, не смогли бы выдержать того огненного испытания, какому Господь подвергнет при пришествии Своем всех, если бы, по Своему снисхождению к избранному народу, Он не послал ему нового Илию, который должен обратить Израиля на путь спасения.

Малахия пишет прозою – изредка только встречаются стихи. Язык у него почти совершенно чистый, иногда только несколько окрашенный арамеизмами.

Книга пророка Малахии

Мал.2:1–9
. Если уже в первой речи пророк обличал прежде всего священников за их небрежность в отношении к Богослужению, то здесь он прямо угрожает проклятием Божиим всему священному левитскому званию за то, что оно бесчестит имя Иеговы, вместо того, чтобы, как делали предки нынешних священников, учить народ почитать это великое имя.

Так как священники, допуская нарушение Богослужебных уставов, искали себе популярности в народе, то Бог возвещает им, что результат который получится из таких действий, будет совершенно обратный тому, на какой рассчитывали священники: они подвергнутся полному презрению со стороны народа.

Мал.2:1–2. Итак для вас, священ­ники, эта заповедь: если вы не по­слушаетесь и если не при­мете к сердцу, чтобы воз­да­вать славу име­ни Моему, говорит Го­с­по­дь Саваоф, то Я по­шлю на вас про­клятие и про­кляну ваши благо­слове­ния, и уже про­клинаю, по­тому что вы не хотите при­ложить к тому сердца.

Господь дает священникам, ввиду их небрежного отношения к своим обязанностям, заповедь, т. е. определение или решение такого содержания: или они должны исправиться, или, в противном случае, принять наказание от Бога. Самое наказание будет состоять в том проклятии, какое пошлет на них Бог. Под проклятием же в Св. Писании разумеются разные несчастия (ср. Втор 28.20). Мало того, Бог проклянет даже благословения священников. Они, значит, своими благословениями будут наводить на благословляемых только одни несчастия и незадачи (о священническом благословении см. Чис 6.23–27:

  • скажи Аарону и сынам его: так благословляйте сынов Израилевых, говоря им:
  • да благословит тебя Господь и сохранит тебя!
  • да призрит на тебя Господь светлым лицем Своим и помилует тебя!
  • да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир!
  • Так пусть призывают имя Мое на сынов Израилевых, и Я [Господь] благословлю их.

).

Уже и теперь Господь начал поступать так с священническими благословениями.

Мал.2:3. Вот, Я отниму у вас плечо, и по­мет раскидаю на лица ваши, по­мет праз­дничных жертв ваших, и выбросят вас вместе с ним.

Русский текст держится здесь перевода LXX: «Я отниму у вас плечо». LXX же, по толкованию блаж. Иеронима, разумели здесь плечо жертвенного животного, которое, по закону, полагалось получать приносившему жертву священнику. Некоторые из новых переводчиков видят здесь обозначение плеча или мышцы священника, у которого Сам Бог подсечет эту мышцу и через это лишит священника возможности совершать жертвоприношения. По тексту мазоретскому, вместо слова «плечо», здесь читается слово «семя». Смысл мазоретского чтения тот, что Бог будет поражать священников лишением силы родить детей. – Помет, который массами лежал на дворе, где стояли животные, назначенные для принесения в жертву в праздники, Бог накидает на лица священников и их вынесут выбросить вместе с этим пометом на свалочное место.

Мал.2:14Вы скажете: «за что?» За то, что Го­с­по­дь был свидетелем между тобою и женою юности твоей, про­тив которой ты по­ступил вероломно, между тем как она подруга твоя и закон­ная жена твоя.

Господь гневается на таких мужей особенно потому, что Он был свидетелем тех обетов, какие были даны супругами. Это может обозначать или то, что браки заключались пред лицом невидимо присутствовавшего Иеговы (ср. Быт 31.50), или же то, что первоначально Бог установил единобрачие, создал Адаму только одну жену, показывая этим, что он не должен был с нею никогда разводиться (Быт 2.24). – «Женою юности» – т. е. ты с нею пережил самое лучшее время жизни – юность и, поэтому, должен всегда любить и жалеть ее.

Наконец, Малахия предвещает, что Бог придет в Свой храм внезапно и здесь произведет Свой суд над иудеями, причем Ему будет предшествовать Предтеча или Ангел (Мал 3:1).


Мал.3:5
.
 И при­ду к вам для суда и буду скорым обличителем чародеев и пре­любо­деев и тех, которые клянут­ся ложно и удерживают плату у наемника, при­тесняют вдову и сироту, и отталкивают при­шельца, и Меня не боят­ся, говорит Го­с­по­дь Саваоф.

Что касается простых евреев, то и их будет судить Иегова за разные преступления против закона Моисеева. Бог будет обличителем или, точнее, свидетелем против евреев на этом суде. Он будет судить – Он же будет и подтверждать виновность подсудимых, как Всеведущий. Таким образом, судебный процесс будет совершаться скоро (скорым обличителем). О преступности чародейства см. Лев. 20.27, прелюбодейства – Лев. 20.10, ложной клятвы – Исх. 20.7, обиды наемников – Лев. 19.13, притеснения вдов и сирот, и пришельцев – Втор 24.17.

Мал.4:4Помните закон Мо­исея, раба Моего, который Я заповедал ему на Хориве для всего Израиля, равно как и правила и уставы.

Сказавши, какое страшное наказание ожидает нечестивых, пророк указывает средство, при помощи которого можно избегнуть этого наказания. Нужно исполнять закон Моисеев. В этом сказывается все мировоззрение послепленного иудейства, которое всю силу свою полагало именно в соблюдении закона Моисеева. О Хориве, как горе законодательства, Малахия говорит согласно с указанием книги Второзакония (Втор 4.1–15).

Мал.4:5. Вот, Я по­шлю к вам Илию про­рока пред наступле­нием дня Го­с­по­дня, великого и страшного.

…Но, в то же время, нет препятствий принять и то их толкование, по которому здесь может находиться предуказание и на личное появление Илии пред вторым пришествием Христовым. Как и в отношении ко всем мессианским пророчествам, здесь можно приложить тот способ объяснения, по которому почти каждое пророчество может быть изъясняемо в отношении и к ближайшим событиям, и к событиям, которые должны совершиться в конце времен.

Мал.4:6И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, при­дя, не по­раз­ил земли про­клятием.

Деятельность пророка, который явится перед пришествием Мессии, будет состоять в обращении сердец отцов к сыновьям и обратно. Здесь всего естественнее видеть намек на разногласия, существовавшие между старым и молодым поколением послепленного иудейства. По-видимому, старое поколение неодобрительно относилось к поступкам молодого (может быть, к заключению браков с язычницами, ср. Мал 2.11), и то настаивало на правильности своих воззрений. От этого иудейская община ослабевала в своей силе, и Бог призывает, поэтому, или будет призывать через имеющего прийти пророка, иудеев к примирению между собою.

В Новом Завете книга пророка цитируется неоднократно, как книга пророческая и Богодухновенная, всем известная и признанная за каноническую (Мф 11.10; Мк 1.2; Лк 1.17; Рим 9.13).

Мф 11.10 Ибо он тот, о котором написано: се, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою.

Мк 1.2 Как написано у пророков: вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою.

Лк 1.17 И предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный.
Рим 9.13 Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя.

Пророчество Малахии (Мал 3:1–8, 17–18 и Мал. 4:5–6) читается как паримия на праздники Св. Ионна Предтечи (24 февраля, 25 мая и 29 августа), откуда ясно, что Православная Церковь видит здесь предречение о деятельности Иоанна Предтечи.

  • Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете, и Ангел завета, Которого вы желаете; вот, Он идет, говорит Господь Саваоф.
  • И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится? Ибо Он – как огонь расплавляющий и как щелок очищающий,
  • и сядет переплавлять и очищать серебро, и очистит сынов Левия и переплавит их, как золото и как серебро, чтобы приносили жертву Господу в правде.
  • Тогда благоприятна будет Господу жертва Иуды и Иерусалима, как во дни древние и как в лета прежние.
  • И приду к вам для суда и буду скорым обличителем чародеев и прелюбодеев и тех, которые клянутся ложно и удерживают плату у наемника, притесняют вдову и сироту, и отталкивают пришельца, и Меня не боятся, говорит Господь Саваоф.
  • Ибо Я – Господь, Я не изменяюсь; посему вы, сыны Иакова, не уничтожились.
  • Со дней отцов ваших вы отступили от уставов Моих и не соблюдаете их; обратитесь ко Мне, и я обращусь к вам, говорит Господь Саваоф. Вы скажете: «как нам обратиться?»
  • Можно ли человеку обкрадывать Бога? А вы обкрадываете Меня. Скажете: «чем обкрадываем мы Тебя?» Десятиною и приношениями.
  • Проклятием вы прокляты, потому что вы – весь народ – обкрадываете Меня.
  • Принесите все десятины в дом хранилища, чтобы в доме Моем была пища, и хотя в этом испытайте Меня, говорит Господь Саваоф: не открою ли Я для вас отверстий небесных и не изолью ли на вас благословения до избытка?
  • Я для вас запрещу пожирающим истреблять у вас плоды земные, и виноградная лоза на поле у вас не лишится плодов своих, говорит Господь Саваоф.
  • И блаженными называть будут вас все народы, потому что вы будете землею вожделенною, говорит Господь Саваоф.
  • Дерзостны предо Мною слова ваши, говорит Господь. Вы скажете: «что мы говорим против Тебя?»
  • Вы говорите: «тщетно служение Богу, и что пользы, что мы соблюдали постановления Его и ходили в печальной одежде пред лицем Господа Саваофа?
  • И ныне мы считаем надменных счастливыми: лучше устраивают себя делающие беззакония, и хотя искушают Бога, но остаются целы».
  • Но боящиеся Бога говорят друг другу: «внимает Господь и слышит это, и пред лицем Его пишется памятная книга о боящихся Господа и чтущих имя Его».
  • И они будут Моими, говорит Господь Саваоф, собственностью Моею в тот день, который Я соделаю, и буду миловать их, как милует человек сына своего, служащего ему.
  • И тогда снова увидите различие между праведником и нечестивым, между служащим Богу и не служащим Ему.

 

  • Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного.
  • И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием.

Беседа преподобного Серафима с Н. А. Мотовиловым.

О цели христианской жизни

Беседа преподобного Серафима с Николаем Александровичем Мотовиловым (1809–1879) о цели христианской жизни произошла в ноябре 1831 года в лесу, неподалеку от Саровской обители, и была записана Мотовиловым. Рукопись была обнаружена через 70 лет в бумагах жены Николая Александровича, Елены Ивановны Мотовиловой.

Кажущаяся простота беседы обманчива: поучения произносит один из величайших святых Русской Церкви, а слушателем является будущий подвижник веры, исцеленный по молитве Серафима от неизлечимой болезни. Именно Н.А. Мотовилову преподобный Серафим завещал перед смертью материальные заботы о своих дивеевских сиротах, об основании им Серафимо-Дивеевской обители.

      Это было в четверток. День был пасмурный. Снегу было на четверть на земле, а сверху порошила довольно густая снежная крупа, когда батюшка отец Серафим начал беседу со мной на ближней пажнинке сенокосной своей, возле его ближней пустыньки против речки Саровки, у горы, подходящей близко к берегам ее.

Поместил он меня на пне только что им срубленного дерева, а сам стал против меня на корточках.

– Господь открыл мне, – сказал великий старец, – что в ребячестве вашем вы усердно желали знать, в чем состоит цель жизни нашей христианской, и у многих великих духовных особ вы о том неоднократно спрашивали…

Я должен сказать тут, что с 12-летнего возраста меня эта мысль неотступно тревожила, и я действительно ко многим из духовных лиц обращался с этим вопросом, но ответы меня не удовлетворяли. Старцу это было неизвестно.

– Но никто, – продолжал отец Серафим, – не сказал вам о том определительно.

Говорили вам: ходи в церковь, молись Богу, твори заповеди Божии, твори добро – вот тебе и цель жизни христианской. А некоторые даже негодовали на вас за то, что вы заняты не богоугодным любопытством, и говорили вам: высших себя не ищи. Но они не так говорили, как бы следовало. Вот я, убогий Серафим, растолкую вам теперь, в чем действительно эта цель состоит.

Молитва, пост, бдение и всякие другие дела христианские, сколько не хороши они сами по себе, однако не в делании только их состоит цель нашей христианской жизни, хотя они и служат необходимыми средствами для достижения ее. Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святого Божьего.

Пост же, и бдение и молитва, и милостыня, и всякое Христа ради делаемое доброе дело суть средства для стяжания Святого Духа Божьего. Заметьте, батюшка, что лишь только ради Христа делаемое доброе дело приносит нам плоды Святого Духа. Все же не ради Христа делаемое, хотя и доброе, мзды в жизни будущего века нам не представляет, да и в здешней жизни благодати Божией тоже не дает. Вот почему Господь Иисус Христос сказал: «Всяк, иже не собирает со Мною, тот расточает» (Мф.12:30, Лк.11:23). Доброе дело иначе нельзя назвать как собиранием, ибо хотя оно и не ради Христа делается, однако же добро. Писание говорит: «Во всяком языце бояйся Бога и делаяй правду, приятен Ему есть» (Деян.10:35).

И, как видим из священного повествования, этот «делаяй правду» до того приятен Богу, что Корнилию сотнику, боявшемуся Бога и делавшему правду, явился ангел Господень во время молитвы его и сказал: «Пошли во Иоппию к Симону Усмарю, тамо обрящеши Петра и той ти речет глаголы живота вечного, в них спасешися ты и весь дом твой» (Деян.10:5–6).

Итак, Господь все свои божественные средства употребляет, чтобы доставить такому человеку возможность за свои добрые дела не лишиться награды в жизни пакибытия. Но для этого надо начать здесь правой верой в Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, пришедшего в мир грешныя спасти… Но тем и ограничивается эта приятность Богу дел добрых, не ради Христа делаемых: Создатель наш дает средства на их осуществление.

За человеком остается или осуществить их, или нет. Вот почему Господь сказал евреям: «Аще не бысте видели, греха не бысте имели. Ныне же глаголите – видим, и грех ваш пребывает на вас» (Ин.9:41). Воспользуйся человек, подобно Корнилию, приятностию Богу дела своего, не ради Христа сделанного, и уверует в Сына Его, то такого рода дело вменится ему, как бы ради Христа сделанное и только за веру в Него.

В противном же случае человек не вправе жаловаться, что добро его не пошло в дело. Этого не бывает никогда только при делании какого-либо добра Христа ради, ибо добро, ради Него сделанное, не только в жизни будущего века венец правды ходатайствует, но и в здешней жизни преисполняет человека благодатию Духа Святого, и притом, как сказано: «Не в меру бо дает Бог Духа Святого, Отец бо любит Сына и вся дает в руце Его» (Ин.3:34–35).

Так-то, ваше Боголюбие! Так в стяжании этого-то Духа Божия и состоит истинная цель нашей жизни христианской, а молитва, бдение, пост, милостыня и другие ради Христа делаемые добродетели суть только средства к стяжанию Духа Божиего.

– Как же стяжание? – спросил я батюшку Серафима. – Я что-то этого не понимаю.

Стяжание все равно что приобретение, – отвечал мне он, – ведь вы разумеете, что значит стяжание денег. Так все равно и стяжание Духа Божия. Ведь вы, ваше Боголюбие, понимаете, что такое в мирском смысле стяжание?

Цель жизни мирской обыкновенных людей есть стяжание, или наживание, денег, а у дворян сверх того – получение почестей, отличий и других наград за государственные заслуги. Стяжание Духа Божия есть тоже капитал, но только благодатный и вечный… Бог Слово, Господь наш Богочеловек Иисус Христос, уподобляет жизнь нашу торжищу и дело жизни нашей на земле именует куплею, и говорит всем нам: «купуйте, донеже прииду, искупующее время, яко дние лукави суть» (Лк.19:13, Еф.5:16), то есть выгадывайте время для получения небесных благ через земные товары.

Земные товары – это добродетели, делаемые Христа ради, доставляющие нам благодать Всесвятого Духа. В притче о мудрых и юродивых девах, когда у юродивых недоставало елея, сказано: «шедше купите на торжищи» (Мф.25:9). Но когда они купили, двери в чертог брачный уже были затворены, и они не могли войти в него. Некоторые говорят, что недостаток елея у юродивых дев знаменует недостаток у них прижизненных добрых дел. Такое разумение не вполне правильно.

Какой же это у них был недостаток в добрых делах, когда они хоть юродивыми, да все же девами называются? Ведь девство есть наивысочайшая добродетель, как состояние равноангельское, и могло бы служить заменой само по себе всех прочих добродетелей.

Я, убогий, думаю, что у них именно благодати Всесвятого Духа Божиего недоставало. Творя добродетели, девы эти, по духовному неразумию, полагали, что в том-то и дело лишь христианское, чтобы одни добродетели делать. Сделали мы-де добродетель и тем-де и дело Божие сотворили, а до того, получена ли была ими благодать Духа Божия, достигли ли они ее, им и дела не было.

Про такие-то образы жизни, опирающиеся лишь на одно творение добродетелей без тщательного испытания, приносят ли они и сколько именно приносят благодати Духа Божия, и говорится в отеческих книгах: ин есть путь, мняйся быти благим в начале, но конец его – во дно адово.

Антоний Великий в письмах своих к монахам говорит про таких дев: «Многие монахи и девы не имеют никакого понятия о различиях в волях, действующих в человеке, и не ведают, что в нас действуют три воли: 1-я – Божия, всесовершенная и всеспасительная; 2-я – собственная своя, человеческая, то есть если не пагубная, то и не спасительная; 3-я – бесовская – вполне пагубная.

И вот эта-то третья – вражеская воля – и научает человека или не делать никаких добродетелей, или делать их из тщеславия, или для одного добра, а не ради Христа. Вторая – собственная воля наша научает нас в услаждении нашим похотям, а то и, как враг научает, творить добро ради добра, не обращая внимания на благодать, им приобретаемую. Первая же – воля Божия и всеспасительная в том только и состоит, чтобы делать добро единственно лишь для Духа Святого…

Вот это-то и есть тот елей в светильниках у мудрых дев, который мог светло и продолжительно гореть, и девы те с этими горящими светильниками могли дождаться и Жениха, пришедшего во полунощи, и войти с Ним в чертог радости. Юродивые же, видевши, что угасают их светильники, хотя и пошли на торжище, да купят елея, но не успели возвратиться вовремя, ибо двери уже были затворены.

Торжище – жизнь наша; двери чертога брачного, затворенные и не допускавшие к Жениху, – смерть человеческая; девы мудрые и юродивые – души христианские; елей – не дела, но получаемая через них вовнутрь естества нашего благодать Всесвятого Духа Божия, претворяющего оное от тления в нетление, от смерти душевной в жизнь духовную, от тьмы в свет, от вертепа существа нашего, где страсти привязаны, как скоты и звери, – в храм Божества, пресветлый чертог вечного радования о Христе Иисусе Господе нашем, Творце и Избавителе и Вечном Женихе душ наших.

Сколь велико сострадание Божие к нашему бедствию, то есть невниманию к Его о нас попечению, когда Бог говорит: «се стою при дверях и толку» (Откр.3:20)!.. разумея под дверями течение нашей жизни, еще не затворенной смертью. О, как желал бы я, ваше Боголюбие, чтобы в здешней жизни вы всегда были в Духе Божием!

«В чем застану, в том и сужу», – говорит Господь. Горе, великое горе, если застанет Он нас отягощенными попечением и печалями житейскими, ибо кто стерпит гнев Его и против лица Его кто станет! Вот почему сказано: «бдите и молитесь, да не внидите в напасть» (Мк.14:38), то есть да не лишитеся Духа Божия, ибо бдение и молитва приносит нам благодать Его.

Конечно, всякая добродетель, творимая ради Христа, дает благодать Духа Святого, но более всего дает молитва, потому что она всегда в руках наших, как орудие для стяжания благодати Духа… На нее всякому и всегда есть возможность… Как велика сила молитвы даже и грешного человека, когда она от всей души возносится, судите по следующему примеру Священного Предания: когда по просьбе отчаянной матери, лишившейся единородного сына, похищенного смертью, жена-блудница, попавшаяся ей на пути и даже еще от только что бывшего греха не очистившаяся, тронутая отчаянной скорбью матери, возопила ко Господу: «Не мене ради грешницы окаянной, но слез ради матери, скорбящей о сыне своем и твердо уверованной в милосердии и всемогуществе Твоем, Христе Боже, воскреси, Господи, сына ее!» – и воскресил его Господь.

Так-то, ваше Боголюбие, велика сила молитвы, и она более всего приносит Духа Божиего, и ее удобнее всего всякому исправлять. Блаженны мы будем, когда обрящет нас Господь Бог бдящими, в полноте даров Духа Его Святого!..

– Ну а как же, батюшка, быть с другими добродетелями, творимыми ради Христа, для стяжания благодати Духа Святого? Ведь вы мне о молитве только говорить изволите?

– Стяжайте благодать Духа Святого и всеми другими Христа ради добродетелями, торгуйте ими духовно, торгуйте теми из них, которые вам больших прибыток дают. Собирайте капитал благодатных избытков благодати Божией, кладите их в ломбард вечный Божий из процентов невещественных…

Примерно: дает вам более благодати Божией молитва и бдение, бдите и молитесь; много дает Духа Божиего пост, поститесь, более дает милостыня, милостыню творите, и таким образом о всякой добродетели, делаемой Христа ради рассуждайте.

Вот я вам расскажу про себя, убогого Серафима. Родом я из курских купцов.

Так, когда не был я еще в монастыре, мы бывало, торговали товарами, который нам больше барыша дает. Так и вы, батюшка, поступайте, и, как в торговом деле, не в том сила, чтобы больше торговать, а в том, чтобы больше барыша получить, так и в деле жизни христианской не в том сила, чтобы только молиться или другое какое-либо доброе дело делать.

Хотя апостол и говорит, «непрестанно молитесь» (1Фес.5:17), но да ведь, как помните, прибавляет: «хочу лучше пять словес рещи умом , нежели тысячи языком» (1Кор.14:19). И Господь говорит: «не всяк глаголяй Мне, Господи, Господи! спасется, но творяй волю Отца Моего» (Мф.7:21), то есть делающий дело Божие и притом с благоговением, ибо «проклят всяк, иже творит дело Божие с нерадением» (Иер.48:10). А дело Божие есть: «да… веруете в Бога …и Егоже послал есть Иисуса Христа» (Ин.14:1, 17:3).

Если рассудить правильно о заповедях Христовых и апостольских, так дело наше христианское состоит не в увеличении счета добрых дел, служащих к цели нашей христианской жизни только средствами, но в извлечении из них большей выгоды, то есть вящем приобретении обильнейших даров Духа Святого.

Так желал бы я, ваше Боголюбие, чтобы и вы сами стяжали этот приснонеоскудевающий источник благодати Божией и всегда рассуждали себя, в Духе ли Божием вы обретаетесь или нет; и если – в Духе Божием, то, благословен Бог! – не о чем говорить: хоть сейчас – на страшный суд Христов! Ибо в чем застану, в том и сужу. Если же – нет, то надобно разобрать, отчего и по какой причине Господь Бог Дух Святой изволил оставить нас, и снова искать и доискиваться Его… На отгоняющих же нас от Него врагов наших надобно так напасть, покуда и прах их возметется, как сказал пророк Давид…

Батюшка, – сказал я, – вот вы все изволите говорить о стяжании благодати Духа Святого как о цели христианской жизни; но как же и где я могу ее видеть? Добрые дела видны, а разве Дух Святой может быть виден? Как же я буду знать, со мной Он или нет?

– Мы в настоящее время, – так отвечал старец, по нашей почти всеобщей холодности к святой вере в Господа нашего Иисуса Христа и по невнимательности нашей к действиям Его Божественного о нас Промысла и общение человека с Богом, до того дошли, что, можно сказать, почти вовсе удалились от истинно христианской жизни…

…Очень уж мы стали невнимательны к делу нашего спасения, отчего и выходит, что мы многие слова Священного Писания приемлем не в том смысле, как бы следовало. А все потому, что не ищем благодати Божией, не допускаем ей по гордости ума нашего вселиться в души и потому не имеем истинного просвещения от Господа, посылаемого в сердца людей, всем сердцем алчущих и жаждущих правды Божией. Вот, например: многие толкуют, что когда в Библии говорится – вдунул Бог дыхание жизни в лице Адама первозданного и созданного Им от персти земной (Быт.2:7), что будто бы до этого не было души и духа человеческого, а была будто бы лишь плоть одна, созданная из персти земной.

Неверно это толкование, ибо Господь Бог создал Адама от персти земной в том составе, как святой апостол Павел утверждает, да будет всесовершен ваш дух, душа и плоть в пришествии нашего Иисуса Христа. И все три сии части нашего естества созданы были от персти земной, и Адам не мертвым был создан, но действующим животным существом, подобно другим живущим на земле одушевленным Божиим созданиям.

Но вот в чем сила, что если бы Господь Бог не вдунул потом в лице его сего дыхания жизни, то есть благодати Господа Бога Духа Святого от Отца исходящего и в Сыне почитающего и ради Сына в мир посылаемого, то Адам, как ни был он совершенно превосходно создан над прочими Божими созданиями, как венец творения на земле, все-таки пребыл бы неимущим внутрь себя Духа Святого, возводящего его в Богоподобное достоинство, и был бы подобен всем прочим созданиям, хотя и имеющим плоть, и душу, и дух, принадлежащие каждому по роду, но Духа Святого внутрь себя неимущим.

Когда же вдунул Господь Бог в лице Адамово дыхание жизни, тогда-то, по выражению Моисееву, и «Адам бысть в душу живу» (1Кор.15:45), то есть во всем Богу подобную, как и Он, на века веков бессмертную. Адам сотворен был не подлежащим действию ни из одного из сотворенных Богом стихий, его ни вода не топила, ни огонь не жег, ни земля не могла пожрать в пропастях своих, ни воздух не мог повредить каким бы то ни было своим действием. Все покорено было ему, как любимцу Божию, как царю и обладателю твари…

Такую же премудрость, и силу, и всемогущество и все прочие благие и святые качества Господь Бог даровал и Еве, сотворив ее не от персти земной, а от ребра Адамова в раю, насажденном Им посреди земли. Для того, чтобы удобно и всегда поддерживать в себе бессмертные, Богоблагодатные и всесовершенные свойства сего дыхания жизни, Бог посадил посреди рая древо жизни, в плодах которого заключил всю сущность и полноту даров этого Божественного Своего дыхания.

Если бы не согрешили, то Адам и Ева сами и все их потомство могли бы всегда, пользуясь вкушением от плода дерева жизни, поддерживать в себе вечно животворящую силу благодати Божией и бессмертную, вечно юную полноту сил плоти, души и духа, даже и воображению нашему в настоящее время неудобопонятную.

Когда же вкушаем от дерева познания добра и зла – преждевременно и противно заповеди Божией – узнали различие между добром и злом и подверглись всем бедствиям, последовавшим за преступление заповеди Божией, то лишились этого бесценного дара благодати Духа Божия, так что до самого пришествия в мир Богочеловека Иисуса Христа Дух Божий не убо бе в мире, яко Иисус не убо бе прославлен…

Когда же Он, Господь наш Христос, изволил совершить все дело спасения, то по воскресении Своем дунул на апостолов, возобновив дыхание жизни, утраченной Адамом, и даровал им эту же самую благодать Всесвятого Духа Божиего. Но мало сего – ведь говорил же Он им: «уне есть им, да Он идет ко Отцу» (Ин.16:7); аще же бо не идет Он, то Дух Божий не приидет в мир: аще же идет Он, Христос, ко Отцу, то послет Его в мир, и Он, Утешитель, наставит их и всех последующих их учению на всякую истину и воспомянут им вся, же Он глаголал им еще сущи в мире с ним (Ин.16:13). Это уже обещена была Им «благодать воз благодать» (Ин.1:16).

И вот в день Пятидесятницы торжественно ниспослал Он им Духа Святого в дыхании бурне, в виде огненных языков, на коемждо из них седших и вошедших в них, и наполнивших их силою огнеобразной Божественной благодати, росоносно дышащей и радостотворно действующей в душах, причащающихся ее силе и действиям.

И вот эту-то самую огнедохновенную благодать Духа Святого, когда она подается нам в таинстве святого крещения, священно запечетлевают миропомазанием в главнейших указанных святою Церковию местах нашей плоти, как вековечной хранительницы этой благодати. Говорится: печать дара Духа Святого.

А на что, батюшка, ваше Боголюбие, кладем мы, убогие, печати свои, как не на сосуды, хранящие какую-нибудь высокоценимую нами драгоценность? Что же может быть выше всего на свете и что драгоценнее даров Духа Святого, ниспосылаемых нам свыше в Таинстве Крещения, ибо крещенская эта благодать столь велика, столь живоносна для человека, что даже и от человека-еретика не отъемлется до самой его смерти, то есть до срока, обозначенного свыше по Промыслу Божию для пожизненной пробы человека на земле – на что он будет годен и что он в этот Богом дарованный срок при посредстве свыше дарованной ему силы благодати сможет совершить.

И если бы мы не грешили никогда после крещения нашего, то вовеки пребывали бы святыми, непорочными и изъятыми от всякия скверны плоти и духа угодниками Божиими. Но вот в том-то и беда, что мы, преуспевая в возрасте, не преуспеваем в благодати и в разуме Божием, как преуспевал в том Господь наш Христос Иисус, а напротив того, развращаясь мало-помалу, лишаемся благодати Всесвятого Духа Божиего и делаемся в многоразличных мерах грешными людьми.

Но когда кто, будучи возбужден ищущею нашего спасения премудростью Божиею, обходящею всяческая, решиться ради нее на утреневание к Богу и бдение ради обретения вечного своего спасения, тогда тот послушный гласу ее, должен прибегнуть к истинному во всех грехах своих покаянию и сотворению противоположных содеянным грехам добродетелей, а через добродетели Христа ради к приобретению Духа Святого, внутрь нас действующего и внутрь нас Царствие Божие устраивающего.

Слово Божие недаром говорит: «внутрь вас есть Царствие Божие, и нуждницы восхищают его» (Лк.17:21, Мф.11:12). То есть – те люди, которые, несмотря и на узы греховные, связавшие их и не допускающие прийти к Нему, Спасителю нашему, с совершенным покаянием, презирая всю крепость этих греховных связок, нудятся расторгнуть узы их, – такие люди являются перед лице Божие паче снега убеленными Его благодатию.

«Приидите , – говорит Господь, – и аще грехи ваши будут, яко багряное, яко снег убелю их» (Ис.1:18). Так некогда святой тайновидец Иоанн Богослов видел таких людей во одеждах белых, т. е. одеждах оправдания, и финицы в руках их, как знамение победы, и пели они Богу дивную песнь Аллилуя . Красоте пения их никтоже подражати можаше. Про них Ангел Божий сказал: «сии суть, иже приидоша от скорби великия, иже испраша ризы и убелиша ризы своя в Крови Агнчей» (Откр.7:9–14), – испраша страданиями и убелиша их в причащении Пречистых и Животворящих Таин Плоти и Крови Агнца непорочна и Пречиста Христа, прежде всех век закланного Его собственною волею за спасение мира, подающего же нам в вечное и не оскудеваемое спасение наше и замену, всяк ум превосходящую, того плода дерева жизни, которого хотел было лишить наш род человеческий враг человеков, спадший с небесе Денница.

Хотя враг диавол и обольстил Еву, и с ней пал и Адам, но Господь не только даровал им Искупителя в плоде семени Жены, смертию смерть поправшего, но и дал всем нам в Жене, Приснодеве Богородице Марии, стершей в Самой Себе и стирающей во всем роде человеческом главу змиеву, неотступную Ходатаицу к Сыну Своему и Богу нашему, непостыдную и непреоборимую Предстательницу даже за самых отчаянных грешников. По этому самому Божия Матерь и называется Язвою бесов, ибо нет возможности бесу погубить человека, лишь бы только сам человек не отступил от прибегания к помощи Божией Матери.

Еще, ваше Боголюбие, должен я, убогий Серафим, объяснить, в чем состоит различие между действиями Духа Святого, священнотайне вселяющегося в сердца верующих в Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, и действиями тьмы греховной, по наушению и разжжению бесовскому воровски в нас действующей.

Дух Божий воспоминает нам словеса Господа нашего Иисуса Христа и действует едино с Ним, всегда тождественно, радостотворя сердца наши и управляя стопы наши на путь мирен, а дух лестчий, бесовский, противно Христу мудрствует, и действия его в нас мятежны, стопы и исполнены «похоти плотской, похоти очес и гордости житейской» (1Ин.2:16).

Аминь, аминь, глаголю вам, «всяк живый и веруяй в Мя не умрет во веки» (Ин.11:26): имеющий благодать Святого Духа за правую веру во Христа, если бы по немощи человеческой и умер душевно от какого-либо греха, то не умрет во веки, но будет воскрешен благодатию Господа нашего Иисуса Христа, вземлющаго грехи мира и туне дарующего «благодать воз благодать» .

Про эту-то благодать, явленную всему миру и роду нашему человеческому в Богочеловеке, и сказано в Евангелии: «в Том живот бе и живот бе свет человеком» , и прибавлено: «и свет во тьме светится и тьма Его не объят» (Ин.1:4–5).

Это значит, что благодать Духа Святого, даруемая при крещении во имя Отца и Сына и Святого Духа, несмотря на грехопадения человеческие, несмотря на тьму вокруг души нашей, все-таки светится в сердце искони бывшим Божественным светом бесценных заслуг Христовых. Этот свет Христов при нераскаянии грешника глаголет ко Отцу: «Авва Отче! Не до конца прогневайся на нераскаянность эту!» А потом, при обращении грешника на путь покаяния, совершенно изглаживает и следы содеянных преступлений, одевая бывшего преступника снова одеждой нетления, сотканной из благодати Духа Святого, о стяжании которой, как о цели жизни христианской, я и говорю столько времени вашему Боголюбию…

Каким же образом, – спросил я батюшку отца Серафима, – узнать мне, что нахожусь в благодати Духа Святого?

– Это, ваше Боголюбие, очень просто! – отвечал он мне. – Потому-то и Господь говорит: вся проста суть обретающим разум… Да беда-то вся наша в том, что сами-то мы не ищем этого разума Божественного, который не кичит (не гордится), ибо не от мира сего есть…

Я отвечал:

– Все-таки я не понимаю, почему я могу быть твердо уверенным, что я в Духе Божием. Как мне самому в себе распознать истинное Его явление?

Батюшка Отец Серафим отвечал:

– Я уже, ваше Боголюбие, подробно рассказал вам, как люди бывают в Духе Божием… Что же вам, батюшка, надобно?

– Надобно, – сказал я, – чтобы я понял это хорошенько!..

Тогда отец Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:

– Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою!.. Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:

Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли!..

Отец Серафим сказал:

– Не устрашайтесь, ваше Боголюбие! И вы теперь сами так же светлы стали, как я. Вы сами теперь в полноте Духа Божиего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть.

И приклонив ко мне свою голову, он тихонько на ухо сказал мне:

– Благодарите же Господа Бога за незреченную к вам милость Его. Вы видели, что я только в сердце моем мысленно Господу Богу и внутри себя сказал: «Господи! Удостой его и телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего, которым Ты удостоиваешь рабов Своих, когда благоволишь являться во свете великолепной славы Твоей!» И вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима… Как же не благодарить Его за этот неизреченный дар нам обоим! Этак, батюшка, не всегда и великим пустынникам являет Господь милость Свою. Это благодать Божия благоволила утешить сокрушенное сердце ваше, как мать чадолюбивая, по предстательству Самой Матери Божией…

Что ж, батюшка, не смотрите мне в глаза? Смотрите просто и не убойтесь

– Господь с нами!

Я взглянул после этих слов в лицо его, и напал на меня еще больший благоговенный ужас. Представьте себе, в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас держит за плечи, но не только рук этих не видите, не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный, простирающийся далеко, на несколько сажен кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великого старца…

– Что же чувствуете вы теперь? – спросил меня отец Серафим.

– Необыкновенно хорошо! – сказал я.

– Да как же хорошо? Что именно?

Я отвечал: – Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу!

– Это, ваше Боголюбие, – сказал батюшка Серафим, – тот мир, про который Господь сказал ученикам Своим: «мир Мой даю вам, не якоже мир дает, Аз даю вам» (Ин.14:27). «Аще бо от мира были бысте, мир убо любил свое, но якоже избрах вы от мира, сего ради ненавидит вас мир» (Ин.15:19). Обаче «дерзайте, яко Аз победих мир» (Ин.16:33). Вот этим-то людям, ненавидимым от мира сего, избранным же от Господа тот мир, который вы теперь в себе чувствуете; мир, по слову апостольскому, «всяк ум преимущий» (Флп.4:7). Так его называет апостол, потому что нельзя выразить никаким словом того благосостояния душевного, которое он производит в тех людях, в сердца которых его внедряет Господь Бог. Христос Спаситель называет его миром от щедрот Его собственных, а не от мира сего, ибо никакое временное земное благополучие не может дать его сердцу человеческому: он свыше даруется от Самого Господа Бога, потому и называется миром Божием…

– Что же еще чувствуете вы? – спросил меня отец Серафим.

– Необыкновенную сладость! – сказал я.

И он продолжал:

Эта та сладость, про которую говорится в Священном Писании: «от тука дому Твоему упиются и потоком сладости Твоея напоиши я» (Пс.35:9). Вот эта-то теперь сладость преисполняет сердца наши и разливается по всем жилам нашим неизреченным услаждением. От этой-то сладости наши сердца как будто тают, и мы оба исполнены такого блаженства, какое никаким языком выражено быть не может…

Что же еще вы чувствуете?

– Необыкновенную радость во всем моем сердце!

И батюшка отец Серафим продолжал:

– Когда Дух Божий снисходит к человеку и осеняет его полностью Своею наития, тогда душа человеческая преисполняется неизреченною радостью, ибо Дух Божий радостотворит все, к чему бы Он ни прикоснулся. Эта та самая радость, про которую Господь говорит в Евангелии Своем: «жена егда рождает, скорбь имать, яко прииде год ея: егда же родит отроча, к тому не помнит скорби за радость, яко человек родися в мир.

В мире скорбни будете , но егда узрю вы, возрадуется сердце ваше, и радости вашея никто же возмет от вас» (Ин.16:21–22, 33). Но как бы ни была утешительна радость эта, которую вы теперь чувствуете в сердце своем, все-таки она ничтожна в сравнении с тою, про которую Сам Господь устами Своего апостола сказал, что радости той ни «око не виде, ни ухо не слыша, ни на сердце человеку не взыдоша благая, яже уготовал Бог любящим Его» (1Кор.2:9).

Предзадатки этой радости даются нам теперь, и если от них так сладко, хорошо и весело в душах наших, то что сказать о той радости, которая уготована нам, на небесах, плачущим здесь, на земле? Вот и вы, батюшка, довольно-таки поплакали в жизни вашей на земле, и смотрите-ка, какою радостью утешает вас Господь еще в здешней жизни. Теперь за нами, батюшка, дело, труды к трудам прилагая, восходить нам от силы в силу и достигнуть меры возраста исполнения Христова… Что еще вы чувствуете, ваше Боголюбие?

Я сказал:

– Теплоту необыкновенную!

– Как, батюшка, теплоту? Да ведь мы в лесу сидим. Теперь зима на дворе, и под ногами снег, и на нас более вершка снегу, и сверху крупа падает… какая же может быть тут теплота?

Я отвечал:

– А такая, какая бывает в бане, когда поддадут на каменку и когда из нее столбом пар валит…

– И запах, – спросил он меня, – такой же, как из бани?

– Нет, – отвечал я, – на земле нет ничего подобного этому благоуханию…

И батюшка Серафим, приятно улыбнувшись, сказал:

– И сам я, батюшка, знаю это точно так же, как и вы, да нарочно спрашиваю у вас – так ли вы это чувствуете? Сущая правда, ваше Боголюбие. Никакая приятность земного благоухания не может быть сравнена с тем благоуханием, которое мы теперь ощущаем, потому что нас теперь окружает благоухание Святого Духа Божия. Что же земное может быть подобно ему!.. Заметьте же, ваше Боголюбие, ведь вы сказали мне, что кругом нас тепло, как в бане, а посмотрите-ка: ведь ни на вас, ни на мне снег не тает и под нами также.

Стало быть теплота эта не в воздухе, а в нас самих. Она-то и есть именно та самая теплота, про которую Дух Святой словами молитвы заставляет нас вопиять к Господу: «теплотою Духа Святаго согрей мя»! Ею-то согреваемые, пустынники и пустынницы не боялись зимнего мраза, будучи одеваемы, как в теплые шубы, в благодатную одежду, от Святого Духа истканную. Так ведь и должно быть на самом деле, потому что благодать Божия должна обитать внутри нас, в сердце нашем, ибо Господь сказал: «Царствие Божие внутрь вас есть» . Под Царствием же Божиим Господь разумел благодать Духа Святого.

Вот это Царствие Божие теперь внутрь вас и находится, а благодать Духа Святого и отвне осиявает, и согревает нас, и, преисполняя многоразличным благоуханием окружающий нас воздух, услаждает наши чувства пренебесным услаждением, напояя сердца наши радостью неизглаголанною.

Наше теперешнее положение есть то самое, про которое апостол говорил: «Царствие Божие несть пища и питие, но правда и мир… о Дусе Святе» (Рим.14:17). Вера наша состоит «не в препретельных земныя премудрости словах, но в явлении силы и духа» (1Кор.2:4). Вот в этом-то состоянии мы с вами теперь и находимся. Про это состояние именно и сказал Господь: «суть нецыи от зде стоящих, иже не имут вкусити смерти, дондеже видят царствие Божие, пришедшее в силе» (Мк.9:1)…

Будете ли вы помнить теперешнее явление неизреченной милости Божией, посетившей нас?

– Не знаю, батюшка, – сказал я, – удостоит ли меня Господь навсегда помнить так живо и явственно, как теперь я чувствую, эту милость Божию.

– А я мню, – отвечал мне отец Серафим, – что Господь поможет вам навсегда удержать это в памяти вашей, ибо иначе благодать Его не приклонилась бы так мгновенно к смиренному молению моему и не предварила бы так скоро послушать убогого Серафима, тем более что и не для вас одних дано вам разуметь это, а через вас для целого мира, чтобы вы сами, утвердившись в деле Божием, и другим могли быть полезными… У Бога взыскуется правая вера в Него и Сына Его Единородного. За это и подается обильно свыше благодать Духа Святого. Господь ищет сердца, преисполненного любовью к Богу и ближнему, – вот престол, на котором Он любит восседать и на котором Он является в полноте Своей небесной славы. «Сыне, даждь Ми сердце твое» (Притч.23:26), – говорит Он, – а все прочее Я Сам приложу тебе (Мф.6:33), ибо в сердце человеческом может вмещаться царствие Божие. Господь заповедует ученикам Своим: «Ищите прежде царствия Божия и правды Его, и сия вся приложается вам. Весть бо Отец ваш небесный, яко всех сих требуете» (Мф.6:32–33; Лк.12:30–31).

Не укоряет Господь Бог за пользование благами земными, ибо и Сам говорит, что по положению нашему в жизни земной, мы всех сих требуем, то есть всего, что успокаивает на земле нашу человеческую жизнь и делает удобным и более легким путь наш к отечеству небесному. На это опираясь, св. Апостол Пётр сказал, что, по его мнению, нет ничего лучше на свете, как благочестие, соединённое с довольством. И Церковь Святая молится о том, чтобы это было нам даровано Господом Богом; и хотя прискорбия, несчастия и разнообразные нужды и неразлучны с нашей жизнью на земле, однако же Господь Бог не хотел и не хочет, чтобы мы были только в одних скорбях и напастях, почему и заповедует нам через апостолов носить тяготы друг друга и тем исполнить закон Христов (Гал.6:2). Господь Иисус Христос лично дает нам заповедь, чтобы мы любили друг друга и, соутешаясь этой взаимной любовью, облегчали себе прискорбный и тесный путь нашего шестования к отечеству небесному. Для чего же Он и с небес сошел к нам, как не для того, чтобы, восприяв на Себя нашу нищету, обогатить нас богатством благости Своей и Своих неизреченных щедрот. Ведь пришел Он не для того, чтобы послужили Ему, но да послужит Сам и другим и да даст душу Свою за избавление многих. Так и вы, ваше Боголюбие, творите и, видевши явно оказанную вам милость Божию, сообщайте о том всякому желающему себе спасения. «Жатвы много , – говорит Господь, – делателей же мало» (Мф.9:37)…

Вот и нас Господь Бог извел на делание и дал дары благодати Своей, чтобы, пожиная класы спасения наших ближних через множайшее число приведенных нами в царствие Божие, принесли Ему плоды – «ово тридесять, ово шестьдесят, ово же сто» (Мф.13:8, Мк.4:8).

Будем же блюсти себя, батюшка, чтобы не быть нам осужденными с тем лукавым и ленивым рабом, который закопал свой талант в землю, а будет стараться подражать тем благим и верным рабам Господа, которые принесли Господу своему один вместо двух – четыре, другой вместо пяти – десять. О милосердии же Господа Бога сомневаться нечего. Сами, ваше Боголюбие, видите, как слова Господни, сказанные через пророка, сбылись на нас: «несмь Аз Бог издалече, но Бог изблизи» (Иер.23:23) и при устех твоих есть спасение твое (Рим.10:10)…

Близ Господь всем призывающим Его во истине, и несть у Него зрения на лице, Отец бо любит Сына и вся дает в руце Его, лишь бы только мы сами любили Его, Отца нашего небесного, истинно, по-сыновнему. Господь равно слушает и монаха, и мирянина, простого христианина, лишь бы оба были православные и оба любили Бога из глубины душ своих, и оба имели в Него веру, хотя бы яко зерно горушно, и оба двинут горы. Един движет тысящи, два же тьмы.

Сам Господь говорит: «вся возможна верующему» (Мк.9:23), а батюшка святой Павел восклицает: «вся могу о укрепляющем мя Христе» (Флп.4:13).

Не дивнее ли еще этого Господь наш Иисус Христос говорит о верующих в Него: «веруя в Мя дела не точию яже Аз творю, но и больше сих сотворит, яко Аз иду ко Отцу Моему и умолю Его о вас, да радость ваша исполнена будет. Доселе не просите ничесоже во имя Мя, ныне же просите и примите» (Ин.14:12–14)…

Так-то, ваше Боголюбие, все, о чем бы вы ни попросили у Господа Бога, все воспринимаете, лишь бы только было во славу Божию или на пользу ближнего, потому что и пользу ближнего Он же к славе Своей относит, потому и говорит: «вся, яже единому от меньших сих сотвористе, Мне сотворите» (Мф.25:40). Так не имейте никакого сомнения, чтобы Господь Бог не исполнил ваших прошений, лишь бы только они или к славе Божией, или к пользе и назиданию ближних относились.

Но если бы даже и для собственной вашей нужды, или пользы, или выгоды вам что-либо было нужно, и это даже все столь же скоро и благопослушливо Господь Бог изволит послать вам, только бы в том крайняя нужда и необходимость настала, ибо любит Господь любящих Его: «благ Господь всяческим, и щедроты Его во всех делах Его» (Пс.144:9), волю же боящихся Его сотворит и молитву их услышит, «и весь совет их исполнит» ; исполнит Господь вся прошения твоя (Пс.19:5). Однако опасайтесь, ваше Боголюбие, чтобы не просить у Господа, в чем не будете иметь крайней нужды. Не откажет Господь вам и в том за вашу православную веру во Христа Спасителя, ибо не предаст Господь жезла праведных и волю раба Своего сотворит неукоснительно, однако взыщет с него, зачем он тревожил Его без особой нужды, просил у Него того, без чего мог бы весьма удобно обойтись.

И во все время беседы этой с того самого времени, как лицо отца Серафима просветилось, видение это не переставало… Исходившее же от него неизреченное блистание света видел я сам, своими глазами, что готов подтвердить и присягою.

https://azbyka.ru/otechnik/Serafim_Sarovskij/beseda-prepodobnogo-serafima-s-n-a-motovilovym/

Ф.М. Достоевский. Петербургская летопись.

 

 Еще недавно я никак не мог себе представить петербургского жителя иначе как в халате, в колпаке, в плотно закупоренной комнате и с непременною обязанностию принимать что-нибудь через два часа по столовой ложке. Конечно, не всё же были больные. Иным болеть запрещали обязанности. Других отстаивала богатырская их натура.

Но вот наконец сияет солнце, и эта новость бесспорно стоит всякой другой. Выздоравливающий колеблется; нерешительно снимает колпак, в раздумьи приводит в порядок наружность и наконец соглашается пойти походить, разумеется во всем вооружении, в фуфайке, в шубе, в галошах.

Приятным изумлением поражает его теплота воздуха, какая-то праздничность уличной толпы, оглушающий шум экипажей по обнаженной мостовой. Наконец на Невском проспекте выздоравливающий глотает новую пыль! Сердце его начинает биться, и что-то вроде улыбки кривит его губы, доселе вопросительно и недоверчиво сжатые.

Первая петербургская пыль после потопа грязи и чего-то очень мокрого в воздухе, конечно, не уступает в сладости древнему дыму отечественных очагов, и гуляющий, с лица которого спадает недоверчивость, решается наконец насладиться весною.

Вообще в петербургском жителе, решающемся насладиться весною, есть что-то такое добродушное и наивное, что как-то нельзя не разделить его радости. Он даже, при встрече с приятелем, забывает свой обыденный вопрос: что нового? и заменяет его другим, гораздо более интересным: а каков денек? А уж известно, что после погоды, особенно когда она дурная, самый обидный вопрос в Петербурге — что нового?

Я часто замечал, что, когда два петербургских приятеля сойдутся где-нибудь между собою и, поприветствовав обоюдно друг друга, спросят в один голос — что нового? — то какое-то пронзающее уныние слышится в их голосах, какой бы интонацией голоса ни начался разговор.

Действительно, полная безнадежность налегла на этот петербургский вопрос. Но всего оскорбительнее то, что часто спрашивает человек совсем равнодушный, коренной петербуржец, знающий совершенно обычаи, знающий заранее, что ему ничего не ответят, что нет нового, что он уже, без малого или с небольшим, тысячу раз предлагал этот вопрос, совершенно безуспешно и потому давно успокоился — но все-таки спрашивает, и как будто интересуется, как будто какое-то приличие заставляет его тоже участвовать в чем-то общественном и иметь публичные интересы.

Но публичных интересов… то есть публичные интересы у нас есть, не спорим. Мы все пламенно любим отечество, любим наш родной Петербург, любим поиграть, коль случится: одним словом, много публичных интересов.

Но у нас более в употреблении кружки. Даже известно, что весь Петербург есть не что иное, как собрание огромного числа маленьких кружков, у которых у каждого свой устав, свое приличие, свой закон, своя логика и свой оракул.

Это, некоторым образом, произведенье нашего национального характера, который еще немного дичится общественной жизни и смотрит домой. К тому же для общественной жизни нужно искусство, нужно подготовить так много условий — одним словом, дома лучше. Тут натуральнее, не нужно искусства, покойнее.

В кружке вам бойко ответят на вопрос — что нового? Вопрос немедленно получает частный смысл, и вам отвечают или сплетнею, или зевком, или тем, от чего вы сами цинически и патриархально зевнете.

В кружке можно самым безмятежным и сладостным образом дотянуть свою полезную жизнь, между зевком и сплетнею, до той самой эпохи, когда грипп или гнилая горячка посетит ваш домашний очаг и вы проститесь с ним стоически, равнодушно и в счастливом неведении того, как это всё было с вами доселе и для чего так всё было?

Умрешь в потемках, в сумерки, в слезливый без просвету день, в полном недоумении о том, как же это всё так устроилось, что вот жил же (кажется, жил), достиг кой-чего, и вот теперь так почему-то непременно понадобилось оставить сей приятный и безмятежный мир и переселиться в лучший.

В иных кружках, впрочем, сильно толкуют о деле; с жаром собирается несколько образованных и благонамеренных людей, с ожесточением изгоняются все невинные удовольствия, как-то сплетни и преферанс (разумеется, не в литературных кружках), и с непонятным увлечением толкуется об разных важных материях.

Наконец потолковав, поговорив, решив несколько общеполезных вопросов и убедив друг друга во всем, весь кружок впадает в какое-то раздражение, в какое-то неприятное расслабление.

Наконец все друг на друга сердятся, говорится несколько резких истин, обнаруживается несколько резких и размашистых личностей и — кончается тем, что всё расползается, успокаивается, набирается крепкого житейского разума и мало-помалу сбивается в кружки первого вышеописанного свойства.

Оно, конечно, приятно так жить; но наконец станет досадно, обидно досадно. Мне, например, потому досадно на наш патриархальный кружок, что в нем всегда образуется и выделывается один господин, самого несносного свойства.

Этого господина вы очень хорошо знаете, господа. Имя ему легион. Это господин, имеющий доброе сердце и не имеющий ничего, кроме доброго сердца. Как будто какая диковинка — иметь в наше время доброе сердце! Как будто, наконец, так нужно иметь его, это вечное доброе сердце!

Этот господин, имеющий такое прекрасное качество, выступает в свет в полной уверенности, что его доброго сердца совершенно достанет ему, чтоб быть навсегда довольным и счастливым. Он так уверен в успехе, что пренебрег всяким другим средством, запасаясь в житейскую дорогу. Он, например, ни в чем не знает ни узды, ни удержу. У него всё нараспашку, всё откровенно.

Этот человек чрезвычайно склонен вдруг полюбить, подружиться и совершенно уверен, что все его тотчас же полюбят взаимно, собственно за один тот факт, что он всех полюбил. Его доброму сердцу никогда и не снилось, что мало полюбить горячо, что нужно еще обладать искусством заставить себя полюбить, без чего всё пропало, без чего жизнь не в жизнь, и его любящему сердцу, и тому несчастному, которого оно наивно избрало предметом своей неудержимой привязанности.

Если этот человек заведет себе друга, то друг у него тотчас же обращается в домашнюю мебель, во что-то вроде плевательницы. Всё, всё, какая ни есть внутри дрянь, как говорит Гоголь, всё летит с языка в дружеское сердце. Друг обязан всё слушать и всему сочувствовать.

Обманут ли этот господин в жизни, обманут ли любовницей, проигрался ли в карты, немедленно, как медведь, ломится он, непрошеный, в дружескую душу и изливает в нее без удержу все свои пустяки, часто вовсе не замечая того, что у друга у самого лоб трещит от собственной заботы, что у него дети померли, что случилось несчастье с женой, что, наконец, он сам, этот господин с своим любящим сердцем, надоел как хрен своему другу и что, наконец, деликатным образом ему намекают о превосходной погоде, которою можно воспользоваться для немедленной одинокой прогулки.

Полюбит ли он женщину, он оскорбит ее тысячу раз своим натуральным характером, прежде чем заметит это в своем любящем сердце; прежде чем заметит (если только он способен заметить), что эта женщина чахнет от любви его, что, наконец, ей гадко, противно быть с ним и что он отравил всё существование ее благодаря муромским наклонностям своего любящего сердца.

Да! только в уединении, в углу, и более всего в кружке, производится это прекрасное произведение натуры, этот образец нашего сырого материала, как говорят американцы, на который не пошло ни капли искусства, в котором всё натурально, всё чистый самородок, без узды и без удержу.

Забывает да и не подозревает такой человек в своей полной невинности, что жизнь — целое искусство, что жить значит сделать художественное произведение из самого себя; что только при обобщенных интересах, в сочувствии к массе общества и к ее прямым непосредственным требованиям, а не в дремоте, не в равнодушии, от которого распадается масса, не в уединении может ошлифоваться в драгоценный, в неподдельный блестящий алмаз его клад, его капитал, его доброе сердце!

Господи Боже мой! Куда это девались старинные злодеи старинных мелодрам и романов, господа? Как это было приятно, когда они жили на свете! И потому приятно, что сейчас, тут же под боком, был самый добродетельный человек, который, наконец, защищал невинность и наказывал зло. Этот злодей, этот tirano ingrato, так и рождался злодеем, совсем готовый по какому-то тайному и совершенно непонятному предопределенью судьбы.

В нем всё было олицетворением злодейства. Он был еще злодеем в чреве матери; мало того: предки его, вероятно предчувствуя его появление в мир, с намерением избирали фамилию, совершенно соответственную социальному положению будущего их потомка.

И уж по одной фамилии вы слышали, что этот человек ходит с ножом и режет людей, так себе, ни за копейку режет, бог знает для чего. Как будто бы он был машиной, чтоб резать и жечь. Хорошо это было! По крайней мере понятно! А теперь бог знает об чем говорят сочинители. Теперь, вдруг, как-то так выходит, что самый добродетельный человек, да еще какой, самый неспособный к злодейству, вдруг выходит совершенным злодеем, да еще сам не замечая того.

И что досадней всего, некому заметить того, некому того рассказать ему, и смотришь, он живет долго, почтенно и умирает наконец в таких почестях, в таком восхваленьи, что завидно становится, часто искренно и нежно оплакиваемый, и что смешнее всего, оплакиваемый своею же жертвою. А несмотря на то, на свете иногда бывает столько благоразумия, что решительно не понимаешь, каким это образом могло оно всё между нас поместиться? Столько его наделано в досужий час, для счастья людей!

Вот хоть бы, например, случай на днях: мой хороший знакомый, бывший доброжелатель и даже немножко покровитель мой, Юлиан Мастакович намерен жениться. Истинно сказать, трудно жениться в более благоразумных летах. Он еще не женился, ему еще три недели до свадьбы; но каждый вечер надевает он свой белый жилет, парик, все регалии, покупает букет и конфеты и ездит нравиться Глафире Петровне, своей невесте, семнадцатилетней девушке, полной невинности и совершенного неведенья зла. Одна уже мысль о последнем обстоятельстве наводит самую слоеную улыбочку на сахарные уста Юлиана Мастаковича. Нет, даже приятно жениться в подобных летах!

По-моему, уж если всё говорить, даже неблагопристойно делать это в юношестве, то есть до тридцати пяти лет. Воробьиная страсть! А тут, когда человеку под пятьдесят, — оседлость, приличие, тон, округленность физическая и нравственная — хорошо, право хорошо! и какая идея! человек жил, долго жил, и наконец стяжал…

И потому я был в совершенном недоумении, зачем это на днях Юлиан Мастакович ходил по вечеру в своем кабинете, заложа руки за спину, с таким тусклым и грязновато-кислым видом в лице, что если б в характере того чиновника, который сидел в углу того ж кабинета, пристроенный ко стопудовому спешному делу, было хоть что-нибудь пресного, то тотчас закисло бы, неминуемым образом, от одного взгляда его покровителя. Я только теперь понял, что это было такое. Мне бы даже не хотелось рассказывать; такое пустое, вздорное обстоятельство, которое и в расчет не придет благородно мыслящим людям.

В Гороховой, в четвертом этаже на улицу, есть одна квартира. Я еще когда-то хотел нанять ее. Квартиру эту снимает теперь одна заседательша; то есть она была заседательшей, а теперь она вдова и очень хорошая молодая дама; вид ее очень приятен. Так вот Юлиан Мастакович всё терзался заботой, каким бы образом сделать так, чтобы, женившись, по-прежнему ездить, хотя и пореже, по вечерам к Софье Ивановне, с тем чтобы говорить с нею об ее деле в суде.

Софья Ивановна вот уже два года, как подала одну просьбу, и ходатаем за нее Юлиан Мастакович, у которого очень доброе сердце. Оттого-то такие морщины и набегали на солидное чело его. Но наконец он надел свой белый жилет, взял букет и конфеты и с радостным видом Поехал к Глафире Петровне.

«Бывает же такое счастье у человека, — думал я, — вспоминая о Юлиане Мастаковиче! Уже в цвете преклонных лет своих человек находит подругу, совершенно его понимающую, девушку семнадцати лет, невинную, образованную и только месяц вышедшую из пансиона. И будет жить человек, и проживет человек в довольстве и счастье!» Зависть взяла меня!

На ту пору день был такой грязный и тусклый. Я шел по Сенной. Но я фельетонист, господа, я должен вам говорить об новостях самых свежих, самых животрепещущих — пришлось употребить этот старинный, почтенный эпитет, вероятно созданный в той надежде, что петербургский читатель так и затрепещет радостью от какой-нибудь животрепещущей новости, например, что Женни Линд едет в Лондон. Да что Женни Линд петербургскому читателю! У него своего много такого…

Но своего нет, господа, решительно нет. Я вот шел по Сенной да обдумывал, что бы такое написать. Тоска грызла меня. Было сырое туманное утро. Петербург встал злой и сердитый, как раздраженная светская дева, пожелтевшая со злости на вчерашний бал.

Он был сердит с ног до головы. Дурно ль он выспался, разлилась ли в нем в ночь желчь в несоразмерном количестве, простудился ль он и захватил себе насморк, проигрался ль он с вечера как мальчишка в картишки до того, что пришлось на утро вставать с совершенно пустыми карманами, с досадой на дурных, балованных жен, на ленивцев-грубиянов детей, на небритую суровую ораву прислужников, на жидов-кредиторов, на негодяев советников, наветников и разных других наушников — трудно сказать; но только он сердился так, что грустно было смотреть на его сырые, огромные стены, на его мраморы, барельефы, статуи, колонны, которые как будто тоже сердились на дурную погоду, дрожали и едва сводили зуб об зуб от сырости, на обнаженный мокрый гранит тротуаров, как будто со зла растрескавшийся под ногами прохожих, и наконец, на самых прохожих, бледно-зеленых, суровых, что-то ужасно сердитых, большею частию красиво и тщательно выбритых и поспешавших туда и сюда исполнить обязанности. Весь горизонт петербургский смотрел так кисло, так кисло…

Петербург дулся. Видно было, что ему страх как хотелось сосредоточить, как это водится в таких случаях у иных гневливых господ, всю тоскливую досаду свою на каком-нибудь подвернувшемся постороннем третьем лице, поссориться, расплеваться с кем-нибудь окончательно, распечь кого-нибудь на чем свет стоит, а потом уже и самому куда-нибудь убежать с места и ни за что не стоять более в Ингерманландском суровом болоте.

Даже самое солнце, отлучавшееся на ночное время вследствие каких-то самых необходимых причин к антиподам и спешившее было с такою приветливою улыбкою, с такою роскошной любовью расцеловаться с своим больным, балованым детищем, остановилось на полдороге; с недоумением и с сожалением взглянуло на недовольного ворчуна, брюзгливого, чахлого ребенка и грустно закатилось за свинцовые тучи.

Только один луч светлый и радостный, как будто выпросясь к людям, резво вылетел на миг из глубокой фиолетовой мглы, резво заиграл по крышам домов, мелькнул по мрачным, отсырелым стенам, раздробился на тысячу искр в каждой капле дождя и исчез, словно обидясь своим одиночеством, — исчез, как внезапный восторг, ненароком залетевший в скептическую славянскую душу, которого тотчас же и устыдится и не признает она.

Тотчас же распространились в Петербурге самые скучные сумерки. Бил час пополудни, и городские куранты, казалось, сами не могли взять в толк, по какому праву принуждают их бить такой час в такой темноте.

Тут мне встретилась погребальная процессия, и я тотчас в качестве фельетониста вспомнил, что грипп и горячка — почти современный петербургский вопрос. Это были пышные похороны. Герой всего поезда, в богатом гробе, торжественно и чинно, ногами вперед отправлялся на самую удобную в свете квартиру. Длинный ряд капуцинов, ломая пудовыми сапогами рассыпанный ельник, чадил смолой на всю улицу. Шляпа с плюмажем, помещенная на гробе, этикетно гласила прохожим о чине сановника. Регалии текли вслед за ним на подушках.

Возле гроба плакал навзрыд неутешный, уже весь поседевший полковник, должно быть зять умершего, может быть и двоюродный брат. В длинном ряду карет мелькали, как водится, натянуто-траурные лица, шипела неумирающая сплетня и весело смеялись дети в белых плёрезах.

Мне стало как-то тоскливо, досадно, и я, которому распекать совершенно некого, с самою распекающею миною и даже с глубоко обиженным видом приветствовал любезность одного флегматически-разбитого, на все четыре ноги, коня, стоявшего смирно в ряду. уже давно дожевавшего последний клок сена, украденный с соседнего воза, и решившегося от нечего делать сострить, то есть выбрать самого сурового и занятого прохожего (за которого он, вероятно, принял меня), легонько ухватить за воротник или рукав, потянуть к себе, и потом, как будто ни в чем ни бывало, показать мне, вздрогнувшему и вспрянувшему от тоскливой утренней думы, свою добродетельную и бородатую морду. Бедная кляча!

Я пришел домой и расположился было писать мою летопись, но, сам не зная как, раскрыл журнал и начал читать одну повесть. В этой повести описывалось одно московское семейство среднего, темного круга. Там толковалось тоже и про любовь, но про любовь я не люблю читать, господа, не знаю как вы.

И я как будто перенесся в Москву, в далекую родину. Если вы не читали этой повести, господа, то прочтите ее. Что же в самом деле, что же такого сказать вам нового, лучшего? Что на Невском проспекте процветают новые омнибусы, что Нева занимала всех всю неделю, что в салонах еще продолжают зевать, в положенные дни, с нетерпением ожидая лета. Это, что ли?

Но вам это уже давно наскучило самим, господа. Вы вот прочли описание одного северного утра. Не правда ли; ведь довольно тоски? Так прочтите в ненастный час, в такое же ненастное утро, эту повесть об маленьком московском семействе и об разбитом фамильном зеркале. Я как будто видел еще в моем детстве эту бедную Анну Ивановну, мать семейства, да и Ивана Кирилыча знаю.

Иван Кириллович добрый человек, только под веселый час, под куражом, любит разные шуточки. Вот, например, жена его больная и всё смерти боится. А он при людях начнет смеяться и стороною, для шутки, речь заводит, как он в другой раз женится, когда овдовеет. Жена крепится, крепится, засмеется, с натуги, что делать, такой уж характер у мужа.

Вот разбился чайник; правда, денег стоит; но при людях все-таки совестно, когда муж начнет стыдить и попрекать за неловкость. Вот настала и масляница. Ивана Кирилловича не было дома. Собралось на вечер, как будто украдкой, много молодых подружек к старшей дочери Оленьке. Тут было тоже много молодых мужчин, были такие резвые дети; был еще один Павел Лукич, который так и просится в роман Вальтер Скотта.

Взбаламутил всех этот Павел Лукич и затеял в жмурки играть. Как будто предчувствовала больная Анна Ивановна; но увлеченная общим желанием разрешила жмурки. Ах, господа, точно пятнадцать лет назад, когда я сам играл в жмурки! Что за игра! И этот Павел Лукич! Недаром Сашенька, черноглазая Оленькина подружка, шепчет, прижимаясь к стене, и дрожа от ожидания, что она пропала.

Так страшен Павел Лукич, а он с завязанными глазами. Случилось так, что меньшие дети забились в угол под стул и зашумели у зеркала; Павел Лукич ринулся на шум, зеркало покачнулось, сорвалось с ржавых петель, через его голову полетело на пол и разбилось вдребезги.

Ну! когда я читал, как будто я разбил это зеркало! будто я был во всем виноват. Анна Ивановна побледнела; все разбежались, на всех напал панический страх. Что-то будет? Я с нетерпением и страхом ожидал прихода Ивана Кирилловича. Я думал об Анне Ивановне. Вот в полночь он возвратился хмельной.

Навстречу ему на крыльцо вышла змея-наушница бабушка, московский старинный тип, и что-то нашептала, вероятно о приключившемся несчастии. Сердце мое начало биться, и вдруг гроза началась, сначала с шумом и громом, потом стихая, стихая; я услышал голос Анны Ивановны, что-то будет? Через три дня она лежала в постели, через месяц умерла в злой чахотке. Так как же так, от разбитого зеркала? Да разве это возможно? Да; а однако ж, она умерла.

Какая-то диккенсовская прелесть разлита в описании последних минут этой тихой, безвестной жизни! Хорош и Иван Кириллович. Он почти с ума сошел. Он сам бегал в аптеку, ссорился с доктором и всё плакал о том, на кого это жена его оставляет! Да, много припомнилось.

В Петербурге тоже очень много таких семейств. Я лично знал одного Ивана Кирилловича. Да и везде их довольно. Я к тому заговорил, господа, об этой повести, что сам намерен был вам рассказать одну повесть… Но до другого разу.

А кстати, о литературе. Мы слышали, что многие очень довольны зимним литературным сезоном. Крику не было, особенной бойкости и споров зуб за зуб тоже; хотя явилось несколько новых газет и журналов. Всё как-то делается серьезнее, строже; во всем более стройности, зрелости, обдуманности и согласия.

Правда, книга Гоголя наделала много шуму в начале зимы. Особенно замечателен единодушный отзыв о ней почти всех газет и журналов, постоянно противоречащих друг другу в своем направлении. Виноват, забыл главное. Всё время, как рассказывал, помнил, да вышло из памяти. Эрнст дает еще концерт; сбор будет в пользу Общества посещения бедных и Германского благотворительного общества. Мы и не говорим, что театр будет полон, мы в этом уверены.

Знаете ли, господа, сколько значит, в обширной столице нашей, человек, всегда имеющий у себя в запасе какую-нибудь новость, еще никому не известную, и сверх того обладающий талантом приятно ее рассказать? По-моему, он почти великий человек; и уж бесспорно, иметь в запасе новость лучше, чем иметь капитал. Когда петербуржец узнает какую-нибудь редкую новость и летит рассказать ее, то заране чувствует какое-то духовное сладострастие; голос его ослаб и дрожит от удовольствия; и сердце его как будто купается в розовом масле. Он, в эту минуту, покамест еще не сообщил своей новости, покамест стремится к приятелям через Невский проспект, разом освобождается от всех своих неприятностей; даже (по наблюдениям) излечивается от самых закоренелых болезней, даже с удовольствием прощает врагам своим. Он пресмирен и велик.

А отчего? Оттого, что петербургский человек в такую торжественную минуту познает всё достоинство, всю важность свою и воздает себе справедливость. Мало того. Я, да и вы, господа, вероятно, знаем много господ, которых (если б только не настоящие хлопотливые обстоятельства) уж ни за что не пустили бы вы в другой раз в переднюю, в гости к своему камердинеру.

Скверно! Господин сам понимает, что он виноват, и очень похож на собачонку, которая опустила хвост и уши и ждет обстоятельств. И вдруг настает минута; этот же самый господин звонит к вам бодро и самодовольно, проходит мимо удивленного лакея, непринужденно и с сияющим лицом подает вам руку, и вы познаете тотчас, что он имеет полное право на то, что есть новость, сплетня или что-нибудь очень приятное; не смел же бы войти к вам без такого обстоятельства такой господин.

И вы не без удовольствия слушаете, хотя, может быть, совсем не похожи на ту почтенную светскую даму, которая не любила никаких новостей, но с приятностию выслушала анекдот, как жена, учившая детей по-английски, высекла мужа.

Сплетня вкусна, господа! Я часто думал: что, если б явился у нас в Петербурге такой талант, который бы открыл что-нибудь такое новое для приятности общежития, чего не бывало еще ни в каком государстве, — то, право не знаю, до каких бы денег дошел такой человек.

Но мы всё пробиваемся на наших доморощенных занимателях, прихлебателях и забавниках. Есть мастера! Чудо как это создана человеческая натура! Вдруг, и ведь вовсе не из подлости, человек делается не человеком, а мошкой, самой простой маленькой мошкой. Лицо его переменяется и покрывается влагой не влагой, а каким-то особенным сияющим колоритом. Рост его делается вдруг не в пример ниже вашего. Самостоятельность совершенно уничтожается. Он смотрит вам в глаза ни дать ни взять, как мопка, ожидающая подачки.

Мало того, несмотря на то, что на нем превосходнейший фрак, он, в припадке общежития, ложится на пол, бьет радостно хвостиком, визжит, лижется, не ест подачку до слова: есть, гнушается жидовским хлебом и, что смешнее всего, что приятнее всего, нисколько не теряет достоинства. Он сохраняет его, свято и неприкосновенно, даже в вашем собственном убеждении, и всё это происходит натуральнейшим образом.

Вы, конечно, Регул честности, по крайней мере Аристид, одним словом, умрете за правду. Вы видите насквозь своего человечка. Человечек, с своей стороны, убеждает, что он совершенно сквозит; — а дело идет как по маслу, и вам хорошо, и человечек не теряет достоинства. Дело в том, что он хвалит вас, господа. Оно, конечно, не хорошо, что вас хвалит в глаза; это досадно, это гадко; но наконец вы замечаете, что человек умно хвалит, что именно указывает на то, что вам самим очень нравится в вашей особе. Следовательно, есть ум, есть такт, есть даже чувство, есть сердцеведенье; ибо признает он в вас даже и то, в чем, может быть, свет отказывает вам, разумеется несправедливо, по зависти. Почем знать, говорите вы наконец, может быть, он не льстец, а так только, слишком наивен и искренен; к чему, наконец, с первого разу отвергать человека? — И такой человек получает всё, что хотелось ему получить, как тот жидок, который молит пана, чтоб он не купил его товару, нет! Зачем покупать? — Чтоб пан только взглянул в его узелок для того хоть, чтоб только поплевать на жидовский товар и уехать бы далее. Жид развертывает, и пан покупает всё, что жидку продать захотелось. И опять-таки вовсе не из подлости действует столичный наш человечек. Зачем громкие слова! Вовсе не низкая душа; — душа умная, душа милая, душа общества, душа, желающая получить, ищущая душа, светская душа, правда, немного вперед забегающая, но все-таки душа, — не скажу как у всех, как у многих. И потому еще это всё так хорошо, что без нее, без такой души, все бы умерли с тоски или загрызли друг друга. Двуличие, изнанка, маска — скверное дело, согласен, но если б в настоящий момент все бы явились, как они есть на лицо, то, ей-богу, было бы хуже. И все эти полезные размышления пришли мне на ум в то самое время, когда Петербург вышел в Летний сад и на Невский проспект показать свои новые весенние костюмы. Боже! об одних встречах на Невском проспекте можно написать целую книгу. Но вы так хорошо знаете обо всем этом по приятному опыту, господа, что книги, по-моему, не нужно писать. Мне пришла другая идея: именно то, что в Петербурге ужасно мотают. Любопытно знать, много ли таких в Петербурге, которым на всё достает, то есть людей, как говорится, совершенно достаточных? Не знаю, прав ли я, но я всегда воображал себе Петербург (если позволят сравнение) младшим, балованым сынком почтенного папеньки, человека старинного времени, богатого, тароватого, рассудительного и весьма добродушного. Папенька наконец отказался от дел, поселился в деревне и рад-рад, что может в своей глуши носить свой нанковый сюртук без нарушения приличия. Но сынок отдан в люди, сынок должен учиться всем наукам, сынок должен быть молодым европейцем, и папенька, хотя только по слухам слышавший о просвещении, непременно хочет, чтобы сынок его был самый просвещенный молодой человек. Сынок немедленно схватывает верхи, пускается в жизнь, заводит европейский костюм, заводит усы, эспаньолку, и папенька, вовсе не замечая того, что у сынка в то же самое время заводится голова, заводится опытность, заводится самостоятельность, что он, так или не так, хочет жить сам собою и в двадцать лет узнал даже на опыте более, нежели тот, живя в прадедовских обычаях, узнал во всю свою жизнь; в ужасе видя одну эспаньолку, видя, что сынок без счету загребает в родительском широком кармане, заметя наконец, что сынок немного раскольник и себе на уме, — ворчит, сердится, обвиняет и просвещенье и Запад и, главное, досадует на то, что «курицу начинают учить ее ж яйца». Но сынку нужно жить, и он так заспешил, что над молодой прытью его невольно задумаешься. Конечно, он мотает довольно резво. Вот, например, кончился зимний сезон, и Петербург, по крайней мере по календарю, принадлежит весне. Длинные столбцы газет начинают наполняться именами уезжающих за границу. К удивлению своему, вы тотчас замечаете, что Петербург гораздо более расстроен здоровьем, чем карманом. Признаюсь, когда я сравнил эти два расстройства, на меня напал панический страх до того, что я начал воображать себя не в столице, а в лазарете. Но я тотчас рассудил, что беспокоюсь напрасно и что кошелек провинциала-папеньки еще довольно туг и широк. Вы увидите, с каким неслыханным великолепием заселятся дачи, какие непостижимые костюмы запестреют в березовых рощицах и как все будут довольны и счастливы. Я даже совершенно уверен, что и бедный человек сделается немедленно доволен и счастлив, смотря на общую радость. По крайней мере увидит даром такое, чего ни за какие деньги не увидишь ни в каком городе нашего обширного государства. А кстати, о бедном человеке. Нам кажется, что из всех возможных бедностей самая гадкая, самая отвратительная, неблагородная, низкая и грязная бедность — светская, хотя она очень редка, та бедность, которая промотала последнюю копейку, но по обязанности разъезжает в каретах, брызжет грязью на пешехода, честным трудом добывающего себе хлеб в поте лица, и, несмотря ни на что, имеет служителей в белых галстуках и в белых перчатках. Это нищета, стыдящаяся просить милостыню, но не стыдящаяся брать ее самым наглым и бессовестным образом. Но довольно об этой грязи! Мы искренно желаем петербуржцам веселиться на дачах и поменьше зевать. Уж известно, что зевота в Петербурге такая же болезнь, как грипп, как геморрой, как горячка, болезнь, от которой еще долго не освободятся у нас никакими лечениями, ни даже петербургскими модными лечениями. Петербург встает зевая, зевая исполняет обязанности, зевая отходит ко сну. Но всего более зевает он в своих маскарадах и в опере. Опера между тем у нас в совершенстве. Голоса дивных певцов до того звучны и чисты, что уже начинают приятно отзываться по всему пространному государству нашему, по всем городам, городкам, весям и селам. Уже всякий познал, что в Петербурге есть опера, и всякий завидует. А между тем Петербург все-таки немножко скучает, и под конец зимы опера ему становится так же скучна, как… ну, как например последний зимний концерт. Последнего замечания нисколько нельзя относить к концерту Эрнста, данного с прекрасной филантропической целью. Случилась странная история: в театре сделалась такая страшная давка, что многие, спасая жизнь свою, решились прогуляться в Летнем саду, который на ту пору как нарочно в первый раз открылся для публики, и потому концерт вышел как будто немного пустенек. Но это произошло не более как от недоразумения. Кружка для бедных наполнилась. Мы слышали, что многие прислали свои вклады, и не приехали сами, собственно боясь страшной давки. Страх совершенно естественный. Вы не можете себе представить, господа, какая приятная обязанность говорить с вами о петербургских новостях и писать для вас петербургскую летопись! Скажу более: это даже не обязанность, а высочайшее удовольствие. Не знаю, поймете ли вы всю мою радость. Но, право, преприятно этак собраться, посидеть и потолковать об общественных интересах. Я даже иногда готов запеть от радости, когда вхожу в общество и вижу преблаговоспитанных, солидных людей, которые собрались, сидят и чинно толкуют о чем-нибудь, в то же время нисколько не теряя своего достоинства. Об чем толкуют, это второй вопрос, я даже иногда забываю вникнуть в общую речь, совершенно удовлетворяясь одной картиной, приличною общежитию. Сердце мое наполняется самым почтительным восторгом. Но вникнуть в смысл, в содержание того, об чем у нас говорят общественные светские люди, люди — не кружок, я как-то до сих пор не успел. Бог знает, что это такое! Конечно, бесспорно что-нибудь неизъяснимо прелестное, затем что всё это такие солидные и милые люди, но всё как будто непонятно. Всё кажется, как будто начинается разговор, как будто настраиваются инструменты; часа два сидишь, и всё начинают. Слышится иногда, что все будто говорят о каких-то серьезных предметах, о предметах, вызывающих на размышление; но потом, когда вы спросите себя, об чем говорили, то никак не узнаете об чем именно: о перчатках ли, об сельском ли хозяйстве, или о том, «продолжительна ли женская любовь»? Так что признаюсь, иногда как будто нападает тоска. Похоже на то. когда бы вы, например, шли в темный вечер домой, бездумно и уныло посматривая по сторонам, и вдруг слышите музыку. Бал, точно бал! В ярко освещенных окнах мелькают тени, слышится шелест и шарканье, как будто слышен соблазнительный бальный шепот, гудит солидный контрабас, визжит скрипка, толпа, освещение, у подъезда жандармы, вы проходите мимо, развлеченный, взволнованный; в вас пробудилось желание чего-то, стремленье. Вы всё будто слышали жизнь, а между тем вы уносите с собой один бледный, бесцветный мотив ее, идею, тень, почти ничего. И проходишь, как будто не доверяя чему-то; слышится что-то другое, слышится, что сквозь бесцветный мотив обыденной жизни нашей звучит другой, пронзительно живучий и грустный, как в Берлиозовом бале у Капулетов. Тоска и сомнение грызут и надрывают сердце, как та тоска, которая лежит в безбрежном долгом напеве русской унылой песни, и звучит родным, призывающим звуком: Прислушайтесь… звучат иные звуки… Унынье и отчаянный разгул… Разбойник ли там песню затянул, Иль дева плачет в грустный час разлуки? Нет, то идут с работы косари… Кто ж песнь сложил им? как кто? посмотри Кругом: леса, саратовские степи… На днях был семик. Это народный русский праздник. Им народ встречает весну, и по всей безбрежной русской земле завивают венки. Но в Петербурге погода была холодна и мертва. Шел снег, березки не распустились, к тому же град побил накануне древесные почки. День был ужасно похож на ноябрьский, когда ждут первого снега, когда бурлит надувшаяся от ветру Нева и ветер с визгом и свистом расхаживает по улицам, скрыпя фонарями. Мне всё кажется, что в такое время петербуржцы ужасно сердиты и грустны, и сердце мое сжимается, вместе с моим фельетоном. Мне всё кажется, что все они с сердитой тоской лениво сидят по домам, кто отводя душу сплетнями, кто празднуя день ссорой зуб за зуб с женой, кто смиряясь над казенной бумагой, кто отсыпая ночной преферанс, чтоб прямо проснуться на Новую пульку, кто в сердитом, одиноком угле своем стряпая кухарочный кофе и тут же засыпая под фантастический клокот воды, закипевшей в кофейнике. Кажется мне, что прохожим на улице не до праздников и общественных интересов, что там мокнет лишь одна костяная забота, да бородатый мужик, которому, кажется, лучше под дождем, чем под Солнцем, да господин с бобром, вышедший в такое мокрое и студеное время разве только для того, чтоб поместить капитал… Одним словом, нехорошо, господа!..

Теперь, когда уже мы успокоились совершенно насчет неизвестности, в которой находились относительно времени года, и уверились, что у нас не вторая осень, а весна, которая решилась наконец перевернуться на лето; теперь, когда первая, изумрудная зелень выманивает мало-помалу петербургского жителя на дачу, до новых грязей, наш Петербург остается пустой, заваливается хламом и мусором, строится, чистится и как будто отдыхает, как будто перестает жить на малое время. Тонкая белая пыль стоит густым слоем в раскаленном воздухе. Толпы работников, с известкой, с лопатами, с молотками, топорами и другими орудиями, распоряжаются на Невском проспекте как у себя дома, словно откупили его, и беда пешеходу, фланеру или наблюдателю, если он не имеет серьезного желания походить на обсыпанного мукою Пьерро в римском карнавале. Уличная жизнь засыпает, актеры берут отпуск в провинцию, литераторы отдыхают, кофейные и магазины пусты… Что остается делать тем из горожан, которых неволя заставляет вековать свое лето в столице? Изучать архитектуру домов, смотреть, как обновляется и строится город? Конечно, занятие важное и даже, право, назидательное. Петербуржец так рассеян зимою, у него столько удовольствий, дела, службы, преферанса, сплетен и разных других развлечений и, кроме того, столько грязи, что вряд ли есть когда ему время осмотреться кругом, вглядеться в Петербург внимательнее, изучить его физиономию и прочесть историю города и всей нашей эпохи в этой массе камней, в этих великолепных зданиях, дворцах, монументах. Да вряд ли кому придет в голову убить дорогое время на такое вполне невинное и не приносящее дохода занятие. Есть такие петербургские жители, которые не выходили из своего квартала лет по десяти и более и знают хорошо только одну дорогу в свое служебное ведомство. Есть такие, которые не были ни в Эрмитаже, ни в Ботаническом саду, ни в музее, ни даже в Академии художеств; даже, наконец, не ездили по железной дороге. А, между прочим, изучение города, право, не бесполезная вещь. Не помним, когда-то случилось нам прочитать одну французскую книгу, которая вся состояла из взглядов на современное состояние России. Конечно, уже известно, что такое взгляды иностранцев на современное состояние России; как-то упорно не поддаемся мы до сих пор на обмерку нас европейским аршином. Но, несмотря на то, книга пресловутого туриста прочлась всей Европой с жадностию. В ней, между прочим, сказано было, что нет ничего бесхарактернее петербургской архитектуры; что нет в ней ничего особенно поражающего, ничего национального и что весь город — одна смешная карикатура некоторых европейских столиц; что, наконец, Петербург, хоть бы в одном архитектурном отношении, представляет такую странную смесь, что не перестаешь ахать да удивляться на каждом шагу. Греческая архитектура, римская архитектура, византийская архитектура, голландская архитектура, готическая архитектура, архитектура rococo, новейшая итальянская архитектура, наша православная архитектура — всё это, говорит путешественник, сбито и скомкано в самом забавном виде и, в заключение, ни одного истинно прекрасного здания! Затем наш турист рассыпается в уважении к Москве за Кремль, говорит по случаю Кремля несколько риторических, витиеватых фраз, гордится московскою национальностию, но проклинает дрожки-пролетки затем, что они удалились от древней, патриархальной линейки, и таким-то образом, говорит он, исчезает в России всё родное и национальное. Смысл выходит тот, что русский стыдится своей народности, затем что не хочет ездить по-прежнему, справедливо опасаясь как-нибудь вытрясти душу в патриархальном своем экипаже. Это писал француз, то есть человек умный, как почти всякий француз, но верхогляд и исключительный до глупости; не признающий ничего нефранцузского — ни в искусствах, ни в литературе, ни в науках, ни даже в народной истории и, главное, способный рассердиться за то, что есть какой-нибудь другой народ, у которого своя история, своя идея, свой народный характер и свое развитие. Но как ловко, себе неведомо, разумеется, стакнулся француз с некоторыми, не скажем русскими, но досужными, кабинетными идеями нашими. Да, француз именно видит русскую национальность в том, в чем хотят ее видеть очень многие настоящего времени, то есть в мертвой букве, в отжившей идее, в куче камней, будто бы напоминающих древнюю Русь, и, наконец, в слепом, беззаветном обращении к дремучей, родной старине. Бесспорно, Кремль весьма почтенный памятник давно минувшего времени. Это антикварская редкость, на которую смотришь с особенным любопытством и с большим уважением; но чем он совершенно национален — этого мы не можем понять! Есть такие национальные памятники, которые переживают свое время и перестают быть национальными. Скажут: народ русский знает московский Кремль, он религиозен и стекается со всех точек России лобызать мощи московских чудотворцев. Хорошо, но особенности тут нет никакой; народ толпами ходит молиться в Киев, на Соловецкий остров, на Ладожское озеро, к Афонской горе, в Иерусалим, всюду. А знает ли он историю московских святителей, св<ятых> Петра и Филиппа? Конечно, нет — следственно, не имеет ни малейшего понятия о двух важнейших периодах русской истории. Скажут: народ наш чтит память старинных царей и князей земли русской, погребенных в московском Архангельском соборе. Хорошо. Но кого же знает народ из царей и князей земли русской до Романовых? Он знает трех по имени: Дмитрия Донского, Иоанна Грозного и Бориса Годунова (прах последнего лежит в С<вято>-Троицкой лавре). Но Бориса Годунова народ знает только потому, что он выстроил «Ивана Великого», а о Дмитрии Донском и Иване Васильевиче наскажет таких диковинок, что хоть бы и не слушать совсем. Редкости Грановитой палаты тоже совсем неизвестны ему, и, вероятно, есть причины такого непонимания своих исторических памятников в русском народе. Но скажут, пожалуй: что же народ? Народ темен и необразован, и укажут на общество, на людей образованных; но и восторг людей образованных к родной старине, и беззаветное стремление к ней всегда казалось нам навеянным, головным, романтическим восторгом, кабинетным восторгом, потому что кто у нас знает историю? Исторические сказки очень известны; но история в настоящее время более чем когда-нибудь самое непопулярное, самое кабинетное дело, удел ученых, которые спорят, обсуживают, сравнивают и не могут до сих пор согласиться в самых основных идеях; ищут ключа к возможному объяснению таких фактов, которые более чем когда-либо стали загадочными. Мы не спорим: никакой русский не может быть равнодушен к истории своего племени, в каком бы виде не представлялась эта история; но требовать, чтобы все забыли и бросили свою современность для одних почтенных предметов, имеющих антикварное значение, было бы в высочайшей степени несправедливо и нелепо. Не таков Петербург. Здесь что ни шаг, то видится, слышится и чувствуется современный момент и идея настоящего момента. Пожалуй: в некотором отношении здесь всё хаос, всё смесь; многое может быть пищею карикатуры; но зато всё жизнь и движение. Петербург и глава и сердце России. Мы начали об архитектуре города. Даже вся эта разнохарактерность ее свидетельствует о единстве мысли и единстве движения. Этот ряд зданий голландской архитектуры напоминает время Петра Великого. Это здание в расстреллевском вкусе напоминает екатерининский век, это, в греческом и римском стиле, — позднейшее время, но всё вместе напоминает историю европейской жизни Петербурга и целой России. И до сих пор Петербург в пыли и в мусоре; он еще созидается, делается; будущее его еще в идее; но идея эта принадлежит Петру I, она воплощается, растет и укореняется с каждым днем не в одном петербургском болоте, но во всей России, которая вся живет одним Петербургом. Уже все почувствовали на себе силу и благо направления Петрова, и уже все сословия призваны на общее дело воплощения великой мысли его. Следственно, все начинают жить. Всё — промышленность, торговля, науки, литература, образованность, начало и устройство общественной жизни, — всё живет и поддерживается одним Петербургом. Все, кто даже не хочет рассуждать, уже слышат и ощущают новую жизнь и стремятся к новой жизни. И кто же, скажите, обвинит тот народ, который невольно забыл в некоторых отношениях свою старину и почитает и уважает одно современное, то есть тот момент, когда он в первый раз начал жить. Нет, не исчезновение национальности видим мы в современном стремлении, а торжество национальности, которая, кажется, не так-то легко погибает под европейским влиянием, как думают многие. По-нашему, цел и здоров тот народ, который положительно любит свой настоящий момент, тот, в который живет, и он умеет понять его. Такой народ может жить, а жизненности и принципа станет для него на веки веков. Никогда так много не говорилось о современном направлении, о современной идее и т. п., как теперь, в последнее время. Никогда такого любопытства не возбуждала литература и всякое проявление общественной жизни. Петербургский, зимний, деловой и производящий наиболее сезон кончается только теперь, в настоящий момент, то есть в конце мая. Тут выходят последние книги, кончаются курсы в учебных заведениях, производятся экзамены, наезжают новые жители из провинции, и всякий обдумывает будущую зиму и свою будущую деятельность, каково бы оно ни было, и каким бы образом ни производилось это обдумывание. Более, чем когда-нибудь, вы убедитесь в общественном внимании к настоящему моменту нашему, если вникнете в последний пережитый Петербургом сезон. Конечно, не скажем, что современная жизнь наша мчится как вихрь, как ураган, так что дух занимается, и страшно и некогда оглянуться назад. Нет, скорее походит на то, что мы еще как будто куда-то сбираемся, хлопочем, укладываемся и увязываем разные наши запасы, как это бывает с человеком перед длинной дорогой. Современная мысль не мчится вдаль без оглядки; да она еще и побаивается слишком быстрого ходу. Напротив, она как будто приостановилась в известной средине, дошла до возможного своего рубежа и осматривается, роется кругом себя, сама осязает себя. Почти всякий начинает разбирать, анализировать и свет, и друг друга, и себя самого. Все осматриваются и обмеривают друг друга любопытными взглядами. Наступает какая-то всеобщая исповедь. Люди рассказываются, выписываются, анализируют самих же себя перед светом, часто с болью и муками. Тысячи новых точек зрения открываются уже таким людям, которые никогда и не подозревали иметь на что-нибудь свою точку зрения. Иные думали, что нападки идут от людей безнравственных, беспокойных, даже негодяев, вследствие какой-то затаенной злости и ненависти. Думали, что нападения преследуют только известные классы общества, клеветали, обвиняли, наушничали публике, но теперь рухнуло и это заблуждение; обижаются реже, поняли и взяли в толк, что анализ не щадит и самих анализирующих и что лучше, наконец, знать самих себя, чем сердиться на господ сочинителей, которые всё народ самый смирный и обижать никого не желают. Но всего более было досадно иным господам, до которых, кажется, никому и дела не было, которым неизвестно почему вообразилось, что их задевают, что их вводят в какую-то сомнительную и неприятную историю с публикой; вообще, тут произошло очень много самых темных и до сих пор необъясненных анекдотов, и, право, чрезвычайно было бы интересно составить физиологию господ обижающихся. Это особый, очень любопытный тип. Иные из них кричали из всех сил против всеобщего развращения нравов и забвения приличий, вследствие какого-то особого принципа, состоявшего в том, что пусть, дескать, дело и не про меня, пусть это и про другого кого, но всё равно, зачем же это печатать и зачем это позволять печатать. Другие говорили, что ведь есть же и без того добродетель, что она существует на свете, что существование ее уже подробно изложено и неоспоримо доказано во многих нравственных и назидательных сочинениях, преимущественно в детских книжках, следственно, зачем же об ней беспокоиться, искать ее и только напрасно употреблять ее священное имя всуе. Конечно, подобный господин столько же нуждался в добродетели, как в прошлогодних желудях (к тому же решительно неизвестно, с чего вообразилось ему, что дело идет об ней); но при первом крике забеспокоился, задвигался этот господин, начал сердиться и претендовать на безнравственность. Глядя на него, другой господин, тоже очень почтенной наружности, живший доселе мирно и тихо, вдруг, ни с того ни с сего, подымался с места, тоже сердился и начинал трубить на всех перекрестках, что он честный человек, что он почтенный человек и что он не позволит себя обижать. Некоторые из подобных господ до того часто повторяли, что они честные и благородные люди, что наконец сами пресерьезно уверялись в непреложности затейливых слов своих и пресерьезно сердились, если как-нибудь подозревали, что почтенное имя их произносится не с таким уважением, как следовало. Наконец, третьему, доброму и даже рассудительному пожилому человеку вдруг начинали трубить в оба уха, что всё то, что он чтил до сих пор за самую высокую добродетель и мораль, как-то вдруг сделалось и не добродетелью, и не моралью, а чем-то другим, только отнюдь не хорошим, и что сделали всё это вот такие-то и такие-то люди. Одним словом, многим, очень многим, сделалось чрезвычайно досадно; ударили тревогу, поднялись, затрубили, засуетились, закричали и наконец до того дошли, что самим совестно стало своего же крика. Теперь это случается реже… Появление нескольких благотворительных и ученых обществ, образовавшихся в последнее время, сильная деятельность в литературном и ученом мире, появление нескольких новых, замечательнейших имен в науке и литературе, нескольких новых изданий и журналов, сильно завлекало и завлекает внимание всей публики и находит в ней полное сочувствие. Ничего не будет несправедливее упреков в бесплодности и в бездействии нашей литературы за прошлый сезон. Несколько новых повестей и романов, появившихся в разных периодических изданиях, увенчались полным успехом. Появилось в журналах несколько замечательных статей, преимущественно по части ученой и литературной критики, русской истории и статистики, явилось несколько отдельно изданных исторических и статистических книг и брошюр. Осуществилось издание русских классиков Смирдина, которое увенчалось самым полным успехом и будет продолжаться безостановочно. Появилось полное собрание сочинений Крылова. Число подписчиков на журналы, газеты и Другие издания увеличилось в огромных размерах, и потребность чтения начала распространяться уже по всем сословиям. Карандаш и резец художников тоже не оставались праздными; прекрасное предприятие господ Бернардского и Агина — иллюстрация «Мертвых душ» — приближается к концу, и нельзя достаточно нахвалиться добросовестностию обоих художников. Некоторые из политипажей окончены превосходно, так что лучшего трудно желать. М. Невахович, покамест единственный наш карикатурист, безостановочно и неутомимо продолжает свой «Ералаш». С самого начала новость и невидаль такого издания сильно завлекли всеобщее любопытство. Действительно, трудно себе представить более удобное время, как теперь, для появления карикатуриста-художника . Идей много, и выработанных и прожитых обществом; ломать головы над сюжетами нечего, хотя мы часто слышали: да об чем бы, кажется, говорить и писать? Но чем более таланта в художнике, тем богаче он средствами провести свою мысль в общество. Для него не существует ни преград, ни обыкновенных затруднений, для него сюжетов тьма, всегда и везде, и в этом же веке художник может найти себе пищу где ни пожелает и говорить обо всем. К тому же у всех потребность как-нибудь высказаться, у всех потребность подхватить и принять к сведению высказанное… Мы подробнее поговорим в другой раз о карикатурах г-на Неваховича…Предмет важнее, чем кажется с первого взгляда.

Июнь месяц, жара, город пуст; все на даче и живут впечатлениями, наслаждаются природою. Есть что-то неизъяснимо наивное, даже что-то трогательное в нашей петербургской природе, когда она, как будто неожиданно, вдруг, выкажет всю мощь свою, все свои силы, оденется зеленью, опушится, разрядится, упестрится цветами… Не знаю, отчего напоминает мне она ту девушку, чахлую и хворую, на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какою-то сострадательною любовью, иногда просто не замечаете ее, но которая вдруг, на один миг и как-то нечаянно, сделается чудно, неизъяснимо прекрасною, и вы, изумленный, пораженный, невольно спрашиваете себя: какая сила заставила блистать таким огнем эти всегда грустно-задумчивые глаза, что привлекло кровь на эти бледные щеки, что облило страстью и стремлением эти нежные черты лица, отчего так вздымается эта грудь, что так внезапно вызвало силу, жизненность и красоту на лицо этой женщины, заставило блистать его такой улыбкой, оживиться таким сверкающим, искрометным смехом? Вы смотрите кругом себя, вы чего-то ищете, вы догадываетесь… Но миг проходит, и, может быть, на завтра же встретите вы опять тот же грустно-задумчивый и рассеянный взгляд, то же бледное лицо, ту же всегдашнюю покорность и робость в движениях, утомление, бессилие, глухую тоску и даже следы какой-то бесполезной, мертвящей досады за минутное увлечение. Но к чему сравнения! И захочет ли кто их теперь? Мы переехали на дачи, чтоб пожить непосредственно, созерцательно, без сравнений и взглядов, насладиться природой, отдохнуть, полениться вдоволь и оставить кой-какой ненужный и хлопотливый житейский вздор и хлам на зимних квартирах, до более удобного времени. Есть у меня, впрочем, приятель, который на днях уверял, что мы и полениться-то не умеем как следует, что ленимся мы тяжело, без наслаждения, с беспокойством, что отдых наш какой-то лихорадочный, тревожный, угрюмый и недовольный, что в то же время у нас и анализ, и сравнение, и скептический взгляд, и задняя мысль, а на руках всегда какое-нибудь вечное, нескончаемое, неотвязное житейское дело; что мы, наконец, сбираемся на лень и на отдых, как на какое-то тугое и строгое дело, что мы если, например, захотим насладиться природою, то как будто с прошлой недели, в календаре своем наметили, что в такой-то день и в такой-то час мы будем наслаждаться природою. Это очень напоминает того аккуратного немца, который, выезжая из Берлина, преспокойно заметил в дорожной книжке своей: «В проезд через город Нюремберг, не забыть жениться». У немца, конечно, прежде всего была в голове какая-нибудь система, и он не почувствовал безобразия факта, из благодарности к ней; но действительно нельзя не сознаться, что и системы-то в наших поступках иногда никакой не бывает, а так как-то делается, точно по какому-то предопределению восточному. Приятель отчасти и прав; мы как будто тянем наш жизненный гуж через силу, с хлопотливым трудом, по обязанности, и стыдимся только сознаться, что не в мочь и устали. Будто и вправду переехали мы на дачи, чтоб отдыхать и наслаждаться природою? Посмотрите-ка прежде, чего-чего не вывезли мы с собой за заставу. Мало того, что не отставили, хоть за выслугу лет, ничего зимнего, старенького — напротив, пополнили новым, живем воспоминаньями, и старая сплетня, старое житейское дельцо идет за новое. Иначе скучно, иначе придется испытать, каков преферанс при пенье соловья и под открытым небом, что, впрочем, и делается. Кроме того, мы отчасти и не устроены так, чтоб наслаждаться природою, да к тому же и природа-то наша, как будто зная нашу натуру, позабыла устроиться к лучшему. Отчего, например, в нас так сильно развит один пренеприятный обычай (не спорим, он, может быть, там как-нибудь и полезен в нашем общем хозяйстве) — всегда, часто без нужды, так, по привычке поверять и уже слишком точно взвешивать свои впечатления, взвешивать иногда только предстоящее, грядущее наслаждение, еще не осуществившееся, оценять его и удовлетворяться им заранее, в мечтах, удовлетворяться фантазией и, естественно, быть потом негодным в настоящее дело? Мы всегда разомнем, истерзаем цветок, чтоб сильнее почувствовать его запах, и ропщем потом, когда вместо аромата достается нам один чад. А между тем трудно сказать, что бы сталось с нами, если б не выдавались нам хоть эти несколько дней в целый год и не утоляли разнообразием явлений природы нашу вечную ненасытимую жажду непосредственной, естественной жизни. И как не устать наконец, как не упасть в бессилии, вечно гоняясь за впечатлениями, словно за рифмой к плохому стиху, мучась жаждою внешней, непосредственной деятельности и пугаясь, наконец, до болезни своих же иллюзий, своих же химер головных, своей же мечтательности и всех тех вспомогательных средств, которыми в наше время стараются кое-как дополнить всю вялую пустоту обыденной бесцветной жизни. А жажда деятельности доходит у нас до какого-то лихорадочного, неудержимого нетерпения: все хотят серьезного занятия, многие с жарким желанием сделать добро, принесть пользу и начинают уже мало-помалу понимать, что счастье не в том, чтоб иметь социальную возможность сидеть сложа руки и разве для разнообразия побогатырствовать, коль выпадает случай, а в вечной неутомимой деятельности и в развитии на практике всех наших наклонностей и способностей. А много ли, например, у нас занятых делом, как говорится, con amore [12], с охотою. Говорят, что мы, русские, как-то от природы ленивы и любим сторониться от дела, а навяжи его нам, так сделаем так, что и на дело не будет похоже. Полно, правда ли? И по каким опытам оправдывается это незавидное национальное свойство наше? Вообще у нас с недавнего времени что-то слишком кричат на всеобщую лень, на бездействие, очень друг друга поталкивают на лучшую полезную деятельность, и, признаться, только поталкивают. И таким образом, ни за что ни про что готовы обвинить своего же собрата, может быть, и потому только, что он не очень кусается, как уже заметил раз Гоголь. Но попробуйте сами ступить первый шаг, господа, на лучшую и полезную деятельность, и представьте ее нам хоть в какой-нибудь форме; покажите нам дело, а главное, заинтересуйте нас к этому делу, дайте нам сделать его самим и пустите в ход наше собственное индивидуальное творчество. Способны вы сделать это иль нет, господа понукатели? Нет, так и обвинять нечего, только напрасно слово терять! То-то и есть, что у нас дело всегда как-то само собою приходит, что у нас оно как-то внешне, и не отзывается особым сочувствием в нас и тут-то проявляется уже чисто русская способность: дело через силу сделать дурно, несовестливо и, как говорится, опуститься совсем. Это свойство ярко рисует наш национальный обычая и проявляется во всем, даже в самых незначащих фактах общежития. У нас, например, коль нет средств зажить в палатах по-барски или одеться как следует порядочным людям, одеться каквсе (то есть как очень немногие), то наш угол и зачастую похож на хлев, а одежда доведена даже до неприличного цинизма. Коль неудовлетворен человек, коль нет средств ему высказаться и проявить то, что получше в нем (не из самолюбия, а вследствие самой естественной необходимости человеческой сознать, осуществить и обусловить свое Я в действительной жизни), то сейчас же и впадает он в какое-нибудь самое невероятное событие; то, с позволения сказать, сопьется, то пустится в картеж и шулерство, то в бретерство. то, наконец, с ума сойдет от амбиции, в то же самое время вполне про себя презирая амбицию и даже страдая тем, что пришлось страдать из-за таких пустяков, как амбиция. И смотришь — невольно дойдешь до заключения почти несправедливого, даже обидного, но очень кажущегося вероятным, что в нас мало сознания собственного достоинства; что в нас мало необходимого эгоизма и что мы, наконец, не привыкли делать доброе дело без всякой награды. Дайте, например, какое-нибудь дело аккуратному, систематическому немцу, дело, противное всем его стремлениям и наклонностям, и растолкуйте только ему, что эта деятельность выведет его на дорогу, прокормит, например, и его и семейство его, выведет в люди, доведет до желаемой цели и т. д., и немец тотчас примется за дело, даже беспрекословно окончит его, даже введет какую-нибудь особенную, новую систему в свое занятие. Но хорошо ли это? Отчасти и нет; потому что в этом случае человек доходит до другой, ужасающей крайности, до флегматической неподвижности, иногда совершенно исключающей человека и включающей на место его систему, обязанность, формулу и безусловное поклонение дедовскому обычаю, хотя бы дедовский обычай был и не в мерку настоящему веку. Реформа Петра Великого, создавшая на Руси свободную деятельность, была бы невозможна с таким элементом в народном характере, элементом, принимающим часто форму наивно-прекрасную, но иногда чрезвычайно комическую. Видали, что немец до пятидесяти лет сидит в женихах, учит детей у русских помещиков, сколачивает кое-какую копейку и так совокупляется наконец законным браком с своей пересохшей от долгого девичества, но геройски верной Минхен. Русский не выдержит, уж он скорее разлюбит или опустится. или сделает что-нибудь другое — и здесь можно довольно верно сказать наоборот известной пословице: что немцу здорово, то русскому смерть. А много ли нас, русских, имеют средства делать свое дело с любовью, как следует; потому что всякое дело требует охоты, требует любви в деятеле, требует всего человека. Многие ли, наконец, нашли свою деятельность? А иная деятельность еще требует предварительных средств, обеспеченья, а к иному делу человек и не склонен — махнул рукой, и, смотришь, дело повалилось из рук. Тогда в характерах, жадных деятельности, жадных непосредственной жизни, жадных действительности, но слабых, женственных, нежных, мало-помалу зарождается то, что называют мечтательностию, и человек делается наконец не человеком, а каким-то странным существом среднего рода — мечтателем. А знаете ли, что такое мечтатель, господа? Это кошмар петербургский, это олицетворенный грех, это трагедия, безмолвная, таинственная, угрюмая, дикая, со всеми неистовыми ужасами, со всеми катастрофами, перипетиями, завязками и развязками, — и мы говорим это вовсе не в шутку. Вы иногда встречаете человека рассеянного, с неопределенно-тусклым взглядом, часто с бледным, измятым лицом, всегда как будто занятого чем-то ужасно тягостным, каким-то головоломнейшим делом, иногда измученного, утомленного как будто от тяжких трудов, но в сущности не производящего ровно ничего, — таков бывает мечтатель снаружи. Мечтатель всегда тяжел, потому что неровен до крайности: то слишком весел, то слишком угрюм, то грубиян, то внимателен и нежен, то эгоист, то способен к благороднейшим чувствам. В службе эти господа решительно не годятся и хоть и служат, но все-таки ни к чему не способны и только тянут дело свое, которое, в сущности, почти хуже безделья. Они чувствуют глубокое отвращение от всякой формальности и, несмотря на то, — собственно потому, что смирны, незлобивы и боятся, чтобы их не затронули, — сами первые формалисты. Но дома они совсем в другом виде. Селятся они большею частию в глубоком уединении, по неприступным углам, как будто таясь в них от людей и от света, и вообще, даже что-то мелодраматическое кидается в глаза при первом взгляде на них. Они угрюмы и неразговорчивы с домашними, углублены в себя, но очень любят всё ленивое, легкое, созерцательное, всё действующее нежно на чувство или возбуждающее ощущения. Они любят читать, и читать всякие» книги, даже серьезные, специальные, но обыкновенно со второй, третьей страницы бросают чтение, ибо удовлетворились вполне. Фантазия их, подвижная, летучая, легкая, уже возбуждена, впечатление настроено, и целый мечтательный мир, с радостями, с горестями, с адом и раем, с пленительнейшими женщинами, с геройскими подвигами, с благородною деятельностью, всегда с какой-нибудь гигантской борьбою, с преступлениями и всякими ужасами, вдруг овладевает всем бытием мечтателя. Комната исчезает, пространство тоже, время останавливается или летит так быстро, что час идет за минуту. Иногда целые ночи проходят незаметно в неописанных наслаждениях; часто в несколько часов переживается рай любви или целая жизнь громадная, гигантская, неслыханная, чудная как сон, грандиозно-прекрасная. По какому-то неведомому произволу ускоряется пульс, брызжут слезы, горят лихорадочным огнем бледные, увлажненные щеки и когда заря блеснет своим розовым светом в окошко мечтателя, он бледен, болен, истерзан и счастлив. Он бросается на постель почти без памяти и, засыпая, еще долго слышит болезненно-приятное, физическое ощущение в сердце… Минуты отрезвления ужасны; несчастный их не выносит и немедленно принимает свой яд в новых увеличенных дозах. Опять-таки книга, музыкальный мотив, какое-нибудь воспоминание давнишнее, старое, из действительной жизни, одним словом, одна из тысяч причин, самых ничтожных, и яд готов, и снова фантазия ярко, роскошно раскидывается по узорчатой и прихотливой канве тихого, таинственного мечтания. На улице ходит повесив голову, мало обращая внимания на окружающих, иногда и тут совершенно забывая действительность но если заметит что, то самая обыкновенная житейская мелочь, самое пустое, обыденное дело немедленно принимает в нем колорит фантастический. Уж у него и взгляд так настроен, чтоб видеть во всем фантастическое. Затворенные ставни среди белого дня, исковерканная старуха, господин, идущий навстречу, размахивающий руками и рассуждающий вслух про себя, каких, между прочим, так много встречается, семейная картина в окне бедного деревянного домика — всё это уже почти приключения. Воображение настроено; тотчас рождается целая история, повесть, роман… Нередко же действительность производит впечатление тяжелое, враждебное на сердце мечтателя, и он спешит забиться в свой заветный, золотой уголок, который на самом деле часто запылен, неопрятен, беспорядочен, грязен. Мало-помалу проказник наш начинает чуждаться толпы, чуждаться общих интересов, и постепенно, неприметно, начинает в нем притупляться талант действительной жизни. Ему естественно начинает казаться, что наслаждения, доставляемые его своевольной фантазиею, полнее, роскошнее, любовнее настоящей жизни. Наконец, в заблуждении своем он совершенно теряет то нравственное чутье, которым человек способен оценить всю красоту настоящего, он сбивается, теряется, упускает моменты действительного счастья и, в апатии, лениво складывает руки и не хочет знать, что жизнь человеческая есть беспрерывное самосозерцание в природе и в насущной действительности. Бывают мечтатели, которые даже справляют годовщину своим фантастическим ощущениям. Они часто замечают числа месяцев, когда были особенно счастливы и когда их фантазия играла наиболее приятнейшим образом, и если бродили тогда в такой-то улице или читали такую-то книгу, видели такую-то женщину, то уж непременно стараются повторить то же самое и в годовщину своих впечатлений, копируя и припоминая малейшие обстоятельства своего гнилого, бессильного счастья. И не трагедия такая жизнь! Не грех и не ужас! Не карикатура! И не все мы более или менее мечтатели!.. Дачная жизнь, полная внешних впечатлений, природа, движение, солнце, зелень и женщины, которые летом так хороши и добры, — всё это чрезвычайно полезно для больного, странного и угрюмого Петербурга, в котором так скоро гибнет молодость, так скоро вянут надежды, так скоро портится здоровье и так скоро переработывается весь человек. Солнце у нас такой редкий гость, зелень такая драгоценность, и так усидчиво привыкли мы к нашим зимним углам, что новость обычаев, перемена места и жизни не могут не действовать на нас самым благодетельным образом. Город же так пышен и пуст! хотя иным чудакам он нравится летом более, чем во всякое время. К тому же наше бедное лето так коротко; не заметишь, как зажелтеют листья, отцветут последние редкие цветы, пойдет сырость, туман, настанет опять нездоровая осень, затолчется по-прежнему жизнь… Неприятная перспектива — по крайней мере теперь.